1.

Они прожили всего четыре месяца после свадьбы и уже устали друг от друга. Витенька целыми днями сидел у компьютера или пил, споря с друзьями о смысле жизни; Юля дежурила в приёмном отделении больницы и читала библиотечные книги, примеряя на себя различные психические заболевания. Брак был хрупким, как ёлочная игрушка, и бестолковым, как исповедь алкоголика: о счастье думать было некогда, да и на секс времени не оставалось.
Весной Юля стала часто ездить к родителям в Московскую область. Ей нравилось смотреть из окна электрички на всё смелее и смелее зеленеющие деревья. «Как бы мне хотелось вот так же, как они…», — думала Юля и сама не знала, что именно привлекало её в растительном мире. Вспоминалось лишь, как было когда-то горячо и сладко, как внизу живота собиралась вся кровь, всё тепло, как она кричала, стонала и плакала под любимым тогда, в первые встречи.
Обычно Юля шагала от станции к дому, не оглядываясь, — эта дорога была слишком знакома и привычна, — но однажды её взгляд упал на старый вяз, растущий у школьного забора. Когда-то у этого дерева она ждала подружек после уроков; по его веткам можно было лазить и дразнить мальчишек. Вяз, старый товарищ, не пережил зимы: ни одного листочка не появилось на его ветвях. «Всё ясно, — подумала Юля. — Листья растут, когда по стволу текут соки. Если соков нет, значит, засохли корни. Если я хочу быть цветущим деревом, то причина, конечно, в корнях…». Вскоре поездки к родителям сменились визитами к нескладному лысоватому фотографу из окружения мужа, зазывавшему когда-то на ню-фотосессию. «Старый друг», — с иронией называла она его, понимая, что ни дружбы, ни любви, ни чего-то принципиально нового в её жизни не появилось.
Частые отлучки жены в глубине души радовали Витеньку: теперь преград философским беседам не было. Условности вроде бритья и душа постепенно тоже ушли на второй план. «Какой творческий, продуктивный май!, — восхищался он, прикуривая от газовой плиты и любовно глядя на батареи пустых бутылок. — Если бытие определяет сознание, то как гармонична и экзистенциальна имманентная моему сознанию квазиреальность!».
Суть его тщательно лелеемого мировоззрения сводилась, в основном, к постулату, что человек должен жить вне общественных институтов, в гармонии со своей личностью и космической истиной. В этом смысле Витенька жил в соответствии со своими убеждениями: институт он бросил, работать отказывался. Жениться молодой философ отважился после года внесупружеских отношений только под давлением отца – за четыре года, прошедшие после смерти Витенькиной матери, её, души не чаявшей в сыне, так и не удалось никем заменить.
Юле, старательной студентке, к пятому курсу уставшей от упорядоченной и предсказуемой жизни, было интересно со слегка безумным и, как поначалу казалось, разносторонне одарённым мужем. Он обладал яркой внешностью, в которой сразу же привлекали внимание длинные светлые вьющиеся волосы и синие глаза; нескладная полноватая фигура уходила на второй план. Всё вместе обещало если не романтику, то, как минимум, нечто необычное; но шло время, а Витенька всё никак не брался ни за какое дело, а проводил почти всё время на кухне, с бутылкой водки и сомнительными друзьями. Обычно терпеливая Юля стала всё чаще и чаще сердиться на разбросанные вещи и грязную посуду. Воспринимавший элементарные требования быта как оскорбление, Витенька садился на пол и, истерически заломив руки, начинал жаловаться на бессмысленность бытия и хроническую депрессию. Ничего не отвечая, Юля заворожено смотрела на сцепляющиеся и расцепляющиеся пальцы и постепенно теряла нить начавшегося диалога.
В первый день июня, после недельной отлучки, Юля вызвала мужа на серьёзный разговор. Оторвавшись от компьютерной игры, Витенька прошаркал по холодному полу на кухню и сел на стул. Юля устроилась напротив.
Обычно здесь они пили чай, но чая в доме не было. Посмотрев на пустые бутылки, засохшие цветы и заваленную окурками раковину, Юля крепко зажмурилась, собирая воедино несвойственную ей решимость. «Нет, ну всё-таки он урод, верно?», — беззлобно думала она. Взгляд упал на засохшую фиалку. «Корни! Он иссушил ей корни! Как и мне!». Хорошенько разозлившись, Юля открыла глаза и единым духом выпалила, что уходит от Витеньки навсегда.
— Почему? Почему ты это делаешь сейчас, когда мы только поженились и у нас впереди столько могло быть? Я собирался написать книгу, пойти на работу, хотел детей, а ты?! Почему ты так поступаешь?!
— Потому что я больше не хочу быть с тобой.
— Почему? Скажи честно! Потому что вчера, когда ты приехала, я был пьян и говорил гадости? Я виноват, я прошу прощения!
— Нет, это ни при чём. Просто я больше не хочу быть с тобой.
— Может, ты уходишь к Петровичу? Давно чувствовал, что ты мне изменяешь с ним!
— Это неважно. Я больше не хочу быть с тобой.
— Но ты можешь объяснить почему? Он же лысый, он старше меня, он некрасивый!
— Не в Петровиче дело. Я не хочу быть с тобой, и всё.
— Но ведь это же несправедливо!
— Если женщина любит, она, как правило, прощает всё. Если я не хочу быть с тобой, значит, я тебя не люблю.
Витенька закрыл лицо руками. Давить на жалость смысла не было. Смириться с потерей было невозможно даже в теории.
— Я могу попросить тебя о последней услуге?
— Смотря о какой.
— Поцелуй меня.
— Извини, но сейчас мне это может не понравиться.
«Получается, что душ и чистка зубов теперь тоже без толку», — констатировал про себя Витенька, но не решился произнести это вслух: для него отношения с женой всё ещё продолжались. Поглядев на грязный стол и пустые бутылки, он внезапно успокоился и решил бороться до последнего.
— Хорошо. Сделаем так: в выходные я уеду к отцу, а ты в это время соберёшь и вывезешь вещи. Ну а пока до этого остаётся три дня, проведи, пожалуйста, их со мной. Я люблю тебя, и мне надо привыкнуть, что я тебя теряю.
«Чёрт! Три дня выбросить на помойку ради этой свиньи!», — подумала Юля. Такого поворота событий она не ожидала. Но квартира принадлежала Витеньке, и выбора не было.
— Ладно. Попробуй только что-нибудь выкинуть, я в милицию пойду.
«Значит, трахнуть, чтоб залетела и никуда не ушла, не получится, — разочарованно подумал Витенька. — Ну ладно, испробуем другие методы».
— Спасибо, — ответил он, улыбаясь, — пойду-ка я в душ и побреюсь, а то времени не было.
Стоя в душе, он разрабатывал планы, как удержать жену. Устроить голодовку? В этом было что-то комическое, от Ильфа и Петрова. Завалить цветами и подарками? Все деньги пропиты, а занимать не у кого. К тому же, зачем женщине подарки? К хорошему быстро привыкаешь, а мужчине груз бытия непосильно труден. Да и откуда брать подарки каждый день? Так и не сумев выбрать подходящую стратегию, Витенька решил сделать то, что умел лучше всего: он решил убедить жену в тщетности ухода с помощью философского диспута.
Хорошо зная мужа, Юля оказалась готова к такому сценарию и на все вопросы отвечала одной и той же фразой: «Я не хочу быть с тобой, и всё». Вечером Витенька пел комплименты ее уму, красоте и сексуальности, но Юля, не сказав ни слова, ушла спать в другую комнату и закрыла дверь на ключ. Второй день, также истраченный Витенькой на творческие изыски, тоже не сломил упорства жены. Ночью перед третьим, последним днём он наконец поверил, что всё кончено, и заплакал, мучаясь от раскаяния. «Что мне делать? Что мне делать?», — взывала поздно пробудившаяся совесть, но не привыкший к ней разум никак не мог подсказать хоть какой-то ответ.
Утро Витенька встретил с мыслью, что не сможет встать с кровати и увидеть ещё раз осколки своей подлой, бессмысленной жизни. «Это возмездие, вот и всё, — думал он. — Так и должно быть. А если и не так, то гораздо хуже».
— Поеду на рынок, — прокричала из соседней комнаты Юля, — хочу сварить борщ, чтобы тебе было легче переваривать начало холостяцкой жизни!
— Хорошо, спасибо, — спокойно ответил Витенька, не заметив сарказма.
Дождавшись, когда хлопнет дверь, он оделся и выбежал на улицу. Юля шла к автобусной остановке, не оборачиваюсь. «Успею — лишь бы повезло!» — решил Витенька и помчался к аптеке, популярной среди азиатских дворников и ментально активной молодёжи.
— Две пачки феназепама и нистатин! — прокричал он аптекарше.
— Нистатин-то тебе зачем, торчок? — лениво ругнулась пожилая продавщица, но, к облегчению Витеньки, протянула ему лекарство.
Витенька не верил своей удаче. «Если успею, значит, хоть что-то хорошее заслужил; если нет, то зачем мне такая жизнь?» — думал он, спеша домой.
Если пить таблетки по одной, можно не успеть выпить все: начнётся действие лекарства. Сколько составляет смертельная доза, Витенька точно не помнил, но решил, что сто таблеток уж точно должны подействовать. Насыпав лекарство в баночку из-под фотоплёнки, он налил стакан воды и уставился на этот, в буквальном смысле, натюрморт, расставленный на прожженной окурками табуретке.
«В последние минуты жизни люди о чём-то думают, что-то вспоминают, — думал Витенька. — А мне даже и подумать не о чем, кроме того, что смерть какая-то нестрашная…». Так и не остановившись ни на чём конкретно, он поцеловал фотографию жены, зачем-то снял очки и залпом проглотил пять смертельных доз феназепама.

2.

Пробуждения как такового не произошло. Сначала он не мог вспомнить ничего, даже своё имя. Если давали еду — ел, близоруко уткнувшись в тарелку. «Где я?», — спросил он у человека в белом халате, зашедшего в комнату. «В Склифе», — ответил человек. «Как? Склиф? Я пытался покончить с собой? Я выжил?», — думал Витенька, но внимание ни на чём не фиксировалось, стекая с реальности как струйка воды по стеклу.
Через несколько часов или дней память восстановилась. Теперь Витенька отчётливо помнил, кто он, что с ним произошло, догадывался, что, скорее всего, пережил клиническую смерть и вернулся к жизни лишь благодаря тому, что его вовремя откачали. Смысла в этой информации не было, и он не знал, как к ней относиться. Всё это словно произошло не с ним или очень давно.
Попросив бумагу и ручку, Витенька попытался написать записку домой, но ослабевшее зрение не позволяло. «Какой у меня чужой почерк, потом я его не узнаю», — равнодушно думал Витенька, выводя крупные печатные буквы. Он никак не мог сконцентрироваться на том, что хотел сказать, и уже в третий раз подряд писал одно и то же: «КАК ЖАЛЬ, ЧТО Я НЕ УМЕР, Я НЕНАВИЖУ ЕЁ. ЖАЛЬ, ЧТО НЕ УМЕР. НЕНАВИЖУ. ЖАЛКО, ЧТО ОСТАЛСЯ ЖИВ. ХОЧУ, ЧТОБ ОНА УМЕРЛА…».
После обеда Витеньку вызвали к врачу. Там он рассказал о причинах самоубийства, испуганно пояснил, что раскаивается и физически чувствует себя почти хорошо. «Хочешь поговорить с родными?» — с улыбкой спросил врач. «Хочу», — ответил Витенька. Набрали номер. «Сын?» — послышался в трубке неуверенный отцовский голос. «Это я, — ответил Витенька. — Я раскаиваюсь! Я не должен был убить себя, я должен был убить её! И мне плевать на статью! Когда я вернусь, я убью, я зарежу её, всех, всех, всех!».
Трубку отобрали. «Он всё ещё под действием токсинов, — спокойно объяснял врач. — Завтра-послезавтра всё закончится, и мы переведём мальчика в районную психиатрическую больницу. Да, так положено при всех попытках самоубийства».
В свою последнюю ночь, проведённую в Институте скорой медицинской помощи имени Склифосовского, Витенька сидел в больничном холле и пытался общаться с другими пациентами отделения токсикологии, своими ровесниками. «Я философ, — бахвалился он, — самоубийство только страница моего освобождения от диктата общества, скоро я буду относиться к нему как к мысленному эксперименту!» Молодые люди, коротавшие время за картами и шахматами, смотрели на него с недоумением: большинство из них попали в больницу, отравившись некачественной водкой или после какого-нибудь нелепого несчастного случая.
Под утро за Витенькой пришли двое молчаливых людей в белых халатах. «Собирайся», — сказал один из них. «Куда вы меня поведёте?» — испугался Витенька. «В психушку, а ты как думал? Номер тринадцать, на Ставропольскую». Вздохнув, Витенька встал с койки. Кроме одежды из личных вещей у него были только очки, переданные в палату отцом.
Дорога не заняла много времени — благо, было раннее утро. «Долго меня там продержат?» — спросил совсем упавший духом Витенька. «Недели две наверняка», — ответил санитар. «Коси под нормального, может, быстрее отпустят», — посоветовал другой.
В больнице Витеньку передали с рук на руки пожилой привратнице, забравшей у него одежду и выдавшей взамен бесформенную больничную пижаму, которая сваливалась при ходьбе. К счастью, на штанах оказались какие-то огрызки верёвочек, которыми удалось перепоясаться. После этой операции Витенька почувствовал себя немного комфортнее. «Иди за мной», — сказал строгий мужчина в белом халате, и Витенька отправился вместе с ним по лестнице, круто ведущей вверх, к железной двери. Пропустив пациента вперёд, человек громко захлопнул дверь.
Оглянувшись, Витенька увидел большой коридор, по которому передвигались люди, одетые так же как он, и таких людей было много — наверное, несколько десятков. «Сдай сигареты», — угрюмо сказал санитар, дежуривший по отделению. «Зачем?». «Не беспокойся, никто их не скурит. Сигареты раздаются раз в час, такой порядок». Впрочем, курить Витеньке было нечего, и сдавать ничего не пришлось.
Соседей по палате оказалось трое.
Девятнадцатилетний Саша Филиппенко провёл почти всю жизнь в специализированных лечебницах. Реальность он представлял себе красивой сказкой, полной певчих птиц и крутых автомобилей. Ещё он мечтал влюбиться, но пока жизнь предлагала ему лишь алкоголичек из соседнего женского отделения. Диагноз — вялотекущая шизофрения — не давал никакой надежды на исполнение желаний.
Тридцатилетний татарин Тимур Алимов когда-то был рабочим-мебельщиком — не очень квалифицированным, но трудолюбивым. Всё разрушилось мгновенно: однажды из рук пьяного рабочего на Тимура упала включённая циркулярная пила, в результате чего татарин лишился четырёх пальцев на руке и сильно повредил ногу. Работать после этого он уже не мог, пенсии на жизнь не хватало, и тогда мать отправила Тимура в психбольницу. Там он провёл уже четыре года и вернуться обратно не надеялся.
Молчаливый азербайджанец Магомет Гурджиев ничего не рассказывал о себе и ни с кем не общался. Целыми днями он лежал на кровати и смотрел в потолок. Если его куда-то вызывали, он вставал и шёл, так же молча. «Как ты сюда попал?», — спросили его однажды соседи. «Алкоголык», — ответил Магомет, едва обернувшись в сторону спрашивающего, и снова уставился в потолок.
Появление нового больного не вызвало удивления и никак не нарушило размеренного быта психушки. Люди относились к Витеньке довольно равнодушно, но постепенно он выяснил, кто есть кто, и выделил из общего числа несколько интересных собеседников. Новые знакомые, к его удивлению, не были оторванными от жизни персонажами «Полёта над гнездом кукушки», они жили тем, что осталось где-то далеко за стенами психбольницы, относясь к своему положению как к временному злоключению. Но самое удивительное было в том, что многие пациенты психбольницы даже не были в полном смысле слова больными людьми.
Молодой студент-музыкант по имени Егор был задержан на станции метро «Таганская» и доставлен в больницу с предварительным диагнозом «клептомания»: несколько месяцев он крал пломбы с одного и того же пожарного щита и был пойман лишь благодаря видеонаблюдению. Когда родители вошли в его комнату, оказалось, что вся она завалена пломбами — бессмысленным хламом, непригодным ни для какой человеческой нужды. Егор выглядел совершенно нормальным. Диагноз помог бы ему избежать штрафа за мелкое хулиганство.
Николай, учащийся ПТУ, был схвачен охраной при попытке вынести из магазина бутылку водки, которую даже не очень пытался скрыть. В психбольницу он был отправлен на медицинское освидетельствование. В отличие от Егора, он всегда подчёркивал, что психически здоров, и сильно тяготился психушечным бытом. Главным желанием Николая было как можно скорее вернуться домой к своей девушке Ире и избежать наказания за кражу, которое, по его мнению, тянуло на три года.
Сева, невысокий накачанный крепыш двадцати лет, страдал лёгкой формой эпилепсии, начавшей проявляться, когда он учился в девятом классе. Припадки болезни были нечастыми и длились не дольше десяти-пятнадцати минут, но предсказать их было практически невозможно. Болезнь, как это всегда бывает у эпилептиков, уродовала и характер: способный на дружбу и благородство Сева иногда приходил в состояние беспричинной ярости и начинал рушить всё, что оказывалось под рукой. В больницу он попал также из отделения милиции – его задержали в уличной драке.
По-настоящему больных людей в психбольнице было десятка полтора, но особенно выделялись нетипичной внешностью и поведением двое. Один из них, шизофреник Промокашка, был уголовником. Изуродованный на зоне, он разговаривал, сильно оттопырив разорванную нижнюю губу, и его было почти невозможно понять; кроме того, что он угрожал всех зарезать. Других мыслей у Промокашки не водилось, но и до дела никогда не доходило. Вторым безнадёжным больным был молодой шизофреник Ваня, постоянно хохочущий и пытающийся заниматься мастурбацией на глазах у окружающих.
Кроме этих более-менее молодых людей, в больнице была лишь одна категория больных — старики, оказавшиеся здесь по воле родственников. Помимо вполне возможных психических заболеваний, большинство из них болели и другими хроническими болезнями. Для «тяжёлых» была выделена специальная седьмая палата, куда дежурные, назначенные из «лёгких» больных, носили еду. Несмотря на открытые окна, в этой комнате всегда стоял неприятный запах немытых старческих тел, жизнь которых на белом свете постепенно подходила к концу. Глядя на «тяжёлых», Витенька невольно задумывался о том, что если в старые времена вся жизнь человека от крещения до отпевания проходила в церкви, с Богом, то теперь её запросто могла сопровождать психбольница — от рождения до смерти.
— Тимур, — спросил он однажды у татарина, — а что происходит, если человек умирает в психбольнице?
— Не знаю, — ответил Алимов, — наверное, его выписывают…

3.

Быт психушки был подчинён строгому, лишённому сентиментальности порядку. Беззащитность человека перед возможными превратностями судьбы здесь казалась атрибутом прошлой, свободной жизни. Психбольница не была ни тюрьмой, ни армией, но чем-то напоминала Витеньке и то и другое.
После подъёма все шли завтракать, устраивалась перекличка. Поев, пациенты выходили на улицу, где либо бродили по кругу, либо рассаживались по скамейкам. Большой удачей считалось застать прогулки пациенток женского отделения: тогда все брели к решётке, перегораживающей внутренний двор, и долго молчали, глядя на выживших из ума старух. Немногочисленные молоденькие женщины боялись мужчин и скрывались в дальней части больничного двора. «Я бы и сам себя сейчас испугался», — с тоской думал Витенька.
После прогулки начинался обед, потом наступал тихий час. Это было единственное время, когда двери палат отпирали и можно было почувствовать себя как бы дома. Дальше — свободное время, ужин, отбой. Три раза в день назначались «процедуры» — приём лекарств. Примерно раз в час (иногда реже) выдавали сигареты, и тогда все шли курить в туалет. Прочее время пациенты проводили в «комнате отдыха», где смотрели телевизор. Многие играли в шахматы и домино — единственные разрешённые азартные игры.
Сначала Витенька приспособился играть в домино с беспалым Тимуром, клептоманом Егором и старым Василием Васильевичем, неудобство общения с которым заключалось в постоянных попытках докричаться до слухового аппарата. Но вскоре домино надоело, и Витенька облюбовал редко посещаемый пациентами угол коридора с окном, выходящим на больничный двор и кусок Ставропольской улицы. Там, просиживая на подоконнике часами, он следил за женщинами, каждую из которых провожал взглядом, пока она не скрывалась из виду, оценивал походку, одежду. «Разве могла бы она полюбить такого, как я? — думал он. — Небритого, в серой застиранной пижаме, с кругами под глазами, а главное — с унизительным ярлыком «псих»?
Кроме этого едва теплящегося любопытства, Витенька не испытывал никаких чувств — ни любви, ни ненависти, ни обиды — и даже о Юле больше не думал. Единственным его желанием было покинуть больницу — грустное место, в котором люди могли застрять и застревали на долгие годы. «Я должен вернуться, должен!» — думал он. План Витеньки был прост: он решил убедить в своей нормальности всех — от пациентов до врачей.
На второй день Витеньку вызвала к себе заведующая отделением, Инна Юрьевна. Строгая и красивая женщина-психиатр понравилась Витеньке, но вопросы она задавала, в основном, какие-то глупые и неприятные: не мучил ли энурез, не били ли в детстве? Витенька спокойно и с достоинством отвечал, что проблемы с психикой ему не знакомы, обычно он почти не пьёт, а на самоубийство отважился в отчаянной ситуации, практически не владея собой. «Неужели отпустит?» — думал он с надеждой, видя, что женщина верит его ответам.
— В общем, я прописываю витамины для восстановления после интоксикации. Ну и придёте ко мне через неделю, посмотрю на ваше состояние.
«Целую неделю!» — ужаснулся Витенька.
— Ну как? — спросил Тимур, ждавший соседа по палате за дверью.
— Говорит, через неделю снова надо прийти.
— Выпишет?
— Ну, если испытательный срок пройду успешно, то, может, мне и повезёт.
Ночью Витенька никак не мог заснуть.
— Тимур, ты в Бога веришь?
— Мать в мечеть ходит, а я не верю. Какой тут Бог? Сюда и нормальные-то люди редко заглядывают.
Витенька повернулся в сторону шизофреника Саши.
— А ты в Бога веришь, Саш?
— У меня цветные сны, — непонятно ответил Саша и отвернулся к стенке.
Витенька подытожил:
— Никто в Бога не верит. И я не верю. А так хоть было бы, о чём поговорить…
— Спи, Витенька, — ответил ему Тимур, — завтра сыграем в домино и не нужно будет ни о чём говорить.
Но на следующий день Витенька не стал играть в домино и снова пошёл к своему окну. Глядя на свежую июньскую листву, он думал о том, что дело даже не в женщинах, проходящих по улице, дело в том, что он чуть было не отказался прожить вот это вот зелёное, бойкое лето со всеми его цветами и запахами. Он очень надеялся вернуться туда и получить обратно свою часть мира, счастья, зелени. Но пока вместо этого были застиранные пижамы и процедуры три раза в день.
За неделю Витенька окончательно освоился. Он успел потрястись от холода в общем душе, понять, какие таблетки лучше выбрасывать, а какие можно пить, познакомился с пожилым поэтом по имени Валентин, написавшим поэму «Червонец» и зашифровавшим в её тексте секрет зарытого где-то в Воронежской области фамильного серебра.
Иногда происходили события, делающие жизнь разнообразнее. Однажды Промокашка сцепился с кем-то из стариков, и санитары оттаскивали его, истошно кричащего, силой. Отчаянно вырываясь, Промокашка упал и сильно ударился лицом о стену, пошла кровь. После этого он гордо ходил по коридорам, считая себя, видимо, бойцом с режимом.
Вечером, когда Сева шёл по коридору в свою комнату, у него произошёл эпилептический припадок. Пациенты тут же обступили парня, и Витенька ничего не мог рассмотреть. Многие кричали и звали на помощь. Шизофреник Саша, плача, носился по корпусу и кричал: «Севу убили!».
На прогулке внезапно совершил побег Николай, накануне вечером особенно горько жаловавшийся на одиночество и тоску по любимой девушке. Нырнув под железные ворота, он бросился на Ставропольскую улицу, где схватил свёрток с цивильной одеждой, брошенный его сообщниками у забора, и скрылся во дворах. «Теперь тюрьма ему обеспечена», — жалели парня старики.
В среду, в день посещений, к Витеньке приехал отец — пожилой интеллигентный человек, не способный понять, что случилось с сыном. Они сидели на лавочке в стороне от остальных пациентов и разговаривали.
— Я уже в порядке, — говорил Витенька. — Я, к сожалению, ошибся дважды — с женой и с самоубийством. Я раскаялся, мне хочется жить. Я даже уже знаю, что буду делать, когда выйду. Выпустили бы только поскорее!
— Юля забрала вещи, в квартире пусто, — ответил отец, — если хочешь, можешь пока пожить у меня.
— Посмотрим. Мне надо будет освоиться и подучиться, когда я вернусь домой.
— Ты решил поменять профессию?
— В какой-то степени да. Я решил заняться бизнесом.
— И что это будет?
— Открою клуб компьютерных игр.
— Но для этого нужен стартовый капитал.
— Заработаю. Теперь-то у меня будет много времени для этого. Да и вообще, жить проще, когда у тебя есть цель.
На восьмой день пребывания Витеньки в психиатрической больнице его снова вызвала Инна Юрьевна.
— Виктор, я посмотрела ваше дело. На учёте в диспансере вы не состоите, наркотики, судя по анализу крови, не употребляете. Вероятно, вы действительно попытались совершить суицид под влиянием аффекта. Это иногда бывает с психически нормальными людьми, и, похоже, у нас с вами как раз такой случай. В общем, я вас позвала, чтобы сказать, что через два дня вы будете выписаны. Пожалуйста, помните об одном: вторая попытка суицида будет расцениваться как рецидив. Не создавайте себе неприятностей, держите себя в руках!
— Спасибо! Я вам так признателен! — искренне поблагодарил заведующую Витенька.
Выйдя из кабинета, он не мог скрыть радости.
— Ура! Меня выпишут! — выпалил он Тимуру Алимову.
— Поздравляю, — грустно ответил татарин, — хоть кто-то выберется отсюда… Слушай, расскажи там, на воле, что мы существуем. Может, они просто не знают, что мы здесь сидим — потому что не пригодились на материке? Мы же нормальные люди, а нас держат здесь с какими-то психами…
— И попроси моего сына, чтоб очки мне привёз, — попросил Валентин, — я буду писать продолжение поэмы. Вдруг я умру рано, и она меня переживёт?
— А я хочу таблетку от фантазий! Пришли мне хорошую, большую! — взмолился Саша.
— Обещаю, — клялся Витенька, ещё не зная, что выйдя из психбольницы, он тут же забудет все клятвы.
В тот же вечер выписали Магомета Гурджиева, а на его место положили пятидесятилетнего алкоголика Сергея, ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС. После отбоя обитатели комнаты разговорились с шумным и обаятельным новичком.
— Мне уже всё равно, — говорил Сергей, тыкая пальцем себе в живот. — Там, внутри, ничего нет, гниль одна. Если выключить свет, меня можно как торшер использовать! Я ведь скоро умру, ребята. А раз скоро умру, то, значит, надо пить. Нам, ликвидаторам, конечно, полагается бесплатная медицина, так что я всегда после запоя ложусь в психушку, под капельницу, и чувствую себя прекрасно! Я уже столько психбольниц в Москве знаю, вот больница на Потешной улице мне очень нравится. Только у нас там всё как-то весело было, а здесь, я смотрю, скучно совсем. Как же вы тут живёте-то?
— Ты умираешь, вот тебе и весело, — ответил Алимов, — а я ещё долго не умру, вот мне и грустно.
— Меня выписывают через два дня, — ответил Витенька.
— А я хочу поймать бабочку, хочу, чтоб у меня бабочка была! — сказал Саша.
Все замолчали.
— Ладно, ребята. Не понимаете вы меня, — ответил Сергей, — давайте-ка спать.
Через два дня Витеньке вернули по описи домашнюю одежду и отпустили восвояси. Выйдя на Ставропольскую улицу, бывший пациент жадно вдохнул воздух свободы и, желая продлить своё счастье подольше, отправился домой пешком.

4.

Дождавшись, когда скорая помощь заберёт тело теперь уже точно бывшего мужа, Юля не стала оставаться в чужой для себя квартире. Не хотела она ехать и к любовнику — стареющему фотографу-портретисту, живущему на другом конце города.
Жизнь Андрея Петровича была одинока и безутешна: уже шесть лет он болезненно переживал не сложившийся роман с девушкой-фотографом из Киргизии, денег на оплату съёмной квартиры вечно не хватало, заказы не шли, а еженощный поиск вакансий в Интернете никак не приносил положительных сдвигов. Дурачок Витенька, давний и не особо приятный собутыльник Андрея Петровича, преподнёс ему неожиданный и щедрый подарок, познакомив со своей красавицей-женой – Юля оказалась необычайно доступна.
Первый раз они переспали у неё дома. В тот день Витенька позвал Андрея Петровича в гости, чтобы тот помог с ремонтом компьютера, но с утра куда-то отлучился и к приезду Андрея Петровича всё ещё находился в центре города, занятый какими-то неотложными делами. Всё время ожидания Андрей Петрович рассказывал Юле о выставках, пленэрах, скандальных фотоколлажах, но набивать цену удавалось плохо: дырявые носки и грязные джинсы были выразительнее слов.
Витенька приехал лишь через полтора часа мертвецки пьяный и, не сказав ни слова, улёгся спать. Проводив его шествие по коридору равнодушным взглядом, Юля спокойно поставила чайник. «Ну вот, так хорошо всё начиналось, а теперь придётся уходить», — с обидой подумал Андрей Петрович. Расстегнув сумку, он достал фотоаппарат и спросил разрешения сфотографировать на память хозяйку. «Повесит мой портрет на стенку, чтоб вечерами пялиться», — усмехнулась Юля и согласилась стать звездой.
— На кухне неудобно, пошли в комнату, — предложила она, — и вообще, раз уж решил меня поснимать, подожди, пока я приведу себя в порядок.
Достав из шкафа красное платье с глубоким вырезом и самое лучшее бельё, купленное когда-то на свадьбу, она ушла в ванную. «Надо накраситься поярче. Если мой муж делает меня блядью, то пусть я буду самой лучшей, самой красивой блядью», — подумала она. Слово «снимать» ей не нравилось, но это был честный, правильный глагол самого настоящего времени.
Андрей Петрович чувствовал волнение оттого, что находится наедине с женщиной, чей неблагодарный обладатель обездвижен и обезврежен. Немолодой фотограф всё ещё не был уверен в успехе, но всё получилось само собой: после пятого кадра Юля сама задрала подол платья так, чтобы стало видно кружевные трусики. Поняв, что уже можно, Андрей Петрович не стал напрягаться и неловко повалил фотомодель на диван, сняв с неё и себя лишь необходимый минимум одежды. Закрыв глаза, Юля изо всех сил старалась получить удовольствие, не обращая внимания на продолжающиеся щелчки фотозатвора. Несколько раз поймав в объектив сбившееся красное платье, живот с трогательным следом слишком тугой резиночки от трусов, начинающий зарастать лобок и собственную наиболее бойкую часть тела, Андрей Петрович наконец отложил фотоаппарат и занялся тем, на что у него не хватало привлекательности и удачи последние шесть лет.
Кончив, Андрей Петрович откинулся назад и закрыл глаза. Не вставая, Юля поправила помятое платье, подняла лежащий рядом фотоаппарат и из любопытства нажала на кнопку воспроизведения кадров. Фотоматрица надёжно сохранила всё, что обычно ни одна пара никому не показывает, кроме как друг другу — с крупным разрешением и типографским качеством. «Что там фотографировать? — удивлялась Юля, с неожиданной неприязнью глядя на увеличенные в несколько раз прелести своего случайного любовника. — У него же под поясом болтается дохлая рыба!»
Фотограф позвонил ей уже на следующий день. Пока Витенька был занят очередным философским диспутом, Юля успела сходить в ЦДХ на фотовыставку, а потом и в гости к Андрею Петровичу, сделавшему по такому случаю уборку.
Они встречались два-три раза в неделю для того, чтобы пить, заниматься любовью и фотографировать друг друга голыми. Фотографии получались плохие, отдаваться без выпивки было неприятно, но всё равно это было лучше, чем ночью спать рядом с мертвецки пьяным мужем, а днём слушать бесконечные истерики. К тому же, Юле понравилось возиться с фотоаппаратом: правильно выставлять свет, экспозицию, а потом, выгрузив фотографии в ноутбук, внимательно изучать результаты своих стараний. «Вот оно, моё, я сама умею делать красоту!» — думала она. Благодарный Андрей Петрович в ответ бескорыстно объяснял, что такое перспектива, баланс белого, чем отличаются друг от друга выдержка и диафрагма, учил обрабатывать готовые фотографии на компьютере.
После занятий любовью они сидели на кухне и пили кофе. Рядом с Юлей всегда стояла красная роза, которую Андрей Петрович покупал каждое свидание. Если свиданий было несколько подряд, на столе скапливался небольшой букет. Это было приятно: после свадьбы Витенька ни разу не дарил ей цветов.
— Если ты столько знаешь, почему же ты не работаешь? — спросила она как-то.
Андрей Петрович лишь развёл руками.
— Что же я могу поделать? Меня отодвигают в сторону молодые наглые мальчишки, которые только улыбаться умеют, а работают как попало! Такое уж подлое время теперь, никому не нужны профессионалы!
«О, сколько комплексов, — не без злорадства подумала Юля. — Сколько бы я могла сделать на его месте — с таким фотоаппаратом и такими знаниями!». Больше вопросов о работе она не задавала.
Как-то, отправив Андрея Петровича в магазин, Юля установила фотоаппарат напротив зеркала. Сфотографировать саму себя можно было при помощи маленького пульта управления, зажатого в ладони. Раздевшись, она воткнула в волосы самую лучшую из пяти красных роз, стоявших в тот день на столе. «Я люблю своё тело больше, чем он — у меня получится!»— решила Юля и встала так, чтобы в кадр попадала и она сама, и отражение в зеркале.
Ей удалось сделать около тридцати фотографий, когда послышался стук открываемой двери. Бросив в коридоре пакет с едой, Андрей Петрович мчался в комнату, на ходу снимая штаны.
Через час она рассматривала свою фотосессию, лёжа в постели с ноутбуком. Свет лёг необычайно удачно; наложив слой-маску, Юля сделала изображение чёрно-белым, оставив пронзительно-бордовой лишь розу в своих тёмных волосах.
— Как-то мрачно, по-моему, получилось, — заметил Андрей Петрович, — даже готично.
— «Жизнь — это прелюдия, смерть — это оргазм», — процитировала Юля слова Ошо. — Когда я кончаю, я всегда чувствую себя сначала умершей, а потом воскресшей. Ты читал «Скуку» Моралеса? Эта книга начинается с того, что пожилой джентльмен умирает в постели с молодой девчонкой на высшей точке экстаза.
— Нет, такого мне не попадалось, — ответил не читающий книг Андрей Петрович, — я больше Кундеру люблю. Борхеса, Маркеса, Кортасара, Коэльо. Мураками люблю, Пелевина, хоть это и попса. И авторское кино.
«Какое же ты унылое говно», — беззлобно подумала Юля, услышав заученный список модных имён, и украдкой переписала свои фотографии на отдельный диск.
Всё это время Витенька почти не докучал ей. По долгому опыту Юля знала, что чаще всего ему хочется секса рано утром или с похмелья (это обычно происходило одновременно), и с успехом избегала мужа, уезжая в это время либо на работу, либо к любовнику, либо просто гуляла по улице. Ночью Юля ложилась отдельно от Витеньки, чтобы не чувствовать запаха перегара, и подолгу не могла заснуть, думая о том, как бывает неприятно и унизительно жить умной и красивой двадцатичетырёхлетней женщине, не имеющей ни профессии, ни надёжного мужчины, ни своего угла в Москве. «Не может быть, что я заслужила так мало счастья, — думала она, — это какая-то ошибка, и я её исправлю!».
Забрав вещи из квартиры мужа, Юля поехала к родителям в Наро-Фоминск. Настроена она была решительно и не сомневалась, что самоубийство Витеньки всего лишь инсценировка, и его жизни ничего не угрожает. Зато теперь ничто не мешало принимать самостоятельные решения. «УШЛА ОТ МУЖА, ВЕЩИ С СОБОЙ», — это текстовое сообщение она выслала по мобильному телефону своим родителям и, после некоторых колебаний, Андрею Петровичу. «Итак, ждём, через сколько минут произойдёт знаменательное событие», — смеясь над предсказуемостью своего любовника, думала она. Уже через четверть часа зазвенел телефон: как и ожидалось, Андрей Петрович предлагал переехать к нему домой. В голосе его так и пела радость победителя, к ногам которого только что упал самый главный и почётный трофей — без каких-либо жертв и усилий.
— К тебе? — издевательски рассмеялась Юля. Мысль о том, чтобы жить с этим лысоватым нескладным человечком, вечно жалующимся на жизнь, ей казалась невероятно смешной и пошлой. — А где ты будешь зарабатывать для меня деньги? Продавать мои фотографии на порносайтах? Или, может быть, свои?
В тот же день Юля выбросила с балкона взятый в библиотеке учебник психиатрии и уволилась из поликлиники. Огорошенный Андрей Петрович не стал задавать лишних вопросов и больше не звонил — даже когда обнаружил, что откровенные фотографии с ноутбука таинственно исчезли (кроме вполне пристойного чёрно-белого автопортрета с красной розой в волосах).
«Какая женщина!» — думал он, чувствуя приближение нового шестилетнего цикла страданий и воздержания.

5.

Приехав в Нару, Юля знала, что не задержится здесь надолго. Но для того, чтобы выполнить задуманное, были нужны деньги. «Тут два варианта: либо найти себе кого-нибудь, либо…», — вспомнив о своих последних мужчинах, Юля поморщилась и отбросила мысль о поиске любовника. Оставался ещё один, далеко не худший вариант – родители, толком так и не успевшие материально поддержать дочь во время ее недолгого замужества.
— Мне не нужна квартира, папа, — сказала она за ужином, — мы всё равно не сумеем выгодно разменять нашу двушку. Мне потребуется только твоя машина, и тогда я перееду в Москву.
«BMW» был предметом особой гордости Александра Ивановича, и в другой ситуации он не расстался бы с любимой дорогостоящей игрушкой. «Но ведь Юлька отказывается от доли в недвижимости», — подумал он и ударил с дочерью по рукам.
Впрочем, за рулём Юля пробыла недолго. Приехав в Москву, она тут же нашла покупателя и без сожалений рассталась с наследством. Большую часть вырученных денег Юля положила в банк, после чего заплатила за три месяца вперёд хозяйке однокомнатной квартиры на Пролетарской, недалеко от центра. Оставшихся средств должно было хватить для выполнения задуманной программы обустройства в городе.
Сначала был куплен ноутбук с хорошим монитором. «Обойдёмся пока без Интернета», — решила Юля. Одного утра, проведённого в «Макдональдсе» с кофе и приличной wi-fi связью, хватило на то, чтобы разобраться в ценах на фототехнику. Заказав доставку на дом, Юля купила бутылку вина, чтобы отметить новые приобретения, и уже через час стала владелицей отличного профессионального фотоаппарата «Canon Mark II» с тремя сменными объективами и фотовспышкой. «Андрей умер бы от зависти — на такое ему ещё долго не заработать», — подумала она. Проведя остаток дня в знакомстве с аппаратурой, Юля легла засветло: новое утро ей хотелось встретить как можно раньше.
На следующий день её путь лежал к метро «Аэропорт» в НИКФИ — Московский научно-исследовательский кинофотоинститут.
— Я хочу записаться на курсы портретной фотографии, — сообщила она секретарше.
— Ну, тогда проходите тест, — ответила та и протянула распечатку задания.
Глянув на листок, Юля созналась, что ничего не знает о теории фотоискусства.
— Может, Вам сначала на базовый курс пойти? Он почти столько же стоит, и там последнее место осталось.
Согласившись, Юля заплатила деньги и подписала договор.
— Начало занятий завтра, в десять утра. С собой нужно взять тетрадь, ручку, фотоаппарат со сменной оптикой. Преподавателя зовут Дмитрий Бородин.
Занятия проходили в огромной профессиональной студии, разделённой на несколько маленьких отделений, в каждом из которых был свой комплект аппаратуры. Учеников для удобства разделили на пары с одинаковыми или похожими моделями фотоаппаратов. Юле достался самый молодой напарник — первокурсник Гарик с «Cannon D5». Оглядев остальных, Юля попыталась запомнить в лицо каждого, но какой-то интерес представляла только Инга — высокая, смуглая девушка, курящая тонкие дамские сигареты и сыплющая отточенными интеллектуальными шутками. «Хорошая девчонка, подружимся», — подумала Юля, сама склонная к иронии, особенно в трудные времена.
Преподаватель оказался симпатичный. Он был немного похож на молодого Максима Леонидова. Из того, что он рассказывал, Юля понимала практически всё и сразу. По окончании лекции Бородин дал домашнее задание и вдруг добавил неожиданно, насмешливо посмотрев в сторону Юли и Инги:
— Если будете слушать и слушаться, то станете классными фотографами. К вам, красавицы, это тоже относится.
«Странно, я ему ничего не сделала, зачем хамить?» — удивилась Юля. Она собралась уже выходить из студии, когда услышала сзади весёлый голос Инги:
— Привет диссиденткам! Пойдём, что ли, кофе выпьем, раз нас с тобой записали во враги?
Сели в кафе около метро «Аэропорт».
— Не понимаю, чем мы заслужили такое отношение, — недоумённо пробормотала Юля.
— Всё просто, мы с тобой здесь две самые красивые бабы.
— Думаешь, дело в этом?
— Конечно! А, может, он просто гей… Зря хихикаешь, ты видела его портреты? У него какой-то нюх на красивых мужиков. А вот красиво сфотографировать женщину не получается, хоть тресни.
Юля задумалась.
— Вот кого бы я сфотографировала, так это Гарика…
— Нравится он тебе? — улыбнулась Инга.
— Ещё бы! Только у него девушка есть…
— Жаль. Фотосессия — это гарантированная сцена ревности.
— Ну, раз так, то мы можем сфотографировать друг друга, — ответила Юля. — Нам же наверняка предстоит снимать и мужские, и женские портреты.
— Да, слушай, это выход! Кстати, а ты бываешь в Интернете?
— Редко. Мне как-то пока незачем.
— А ты попробуй. Вот тебе мой номер ICQ, вечером поболтаем. Пришлю тебе ссылки на картинки интересных фотографов.
В тот же вечер Юля пошла в «Макдональдс», к кофе и wi-fi.
Говорили почему-то не столько о фотографии, сколько о моделях, и, в конечном счёте, о сексе. Юле почему-то было приятно озвучивать то, о чём она обычно не говорила даже с любовниками. «А что, они умели об этом говорить?» — саркастически усмехалась Инга, и Юле тут же становилось понятно, что нет, не умели.
Вскоре теория закончилась, дело дошло до съёмки портретов. Большинство учеников пригласили в качестве фотомоделей своих друзей и подруг, но Юля с Ингой помнили о своей договорённости и никого не позвали. Дождавшись своей очереди, они зашли в комнату, чтобы переодеться в заранее приготовленные наряды. Возможность бесплатно поработать моделями в профессиональной студии обеим казалась похожей на чудо.
— Застегни мне платье, — попросила Юля.
Подняв молнию вверх, Инга сделала резкое движение, от которого Юля, к полной неожиданности для себя, испытала острый и очень приятный удар по нервам. Почувствовав волну дрожи, прошедшую по спине подруги, Инга прошептала:
— Малыш, ты же бисексуалка, правда?
«Почему я должна стыдиться того, что приносит мне удовольствие? Ведь она же признаётся мне в любви…», — подумала захваченная врасплох Юля.
— Да… для тебя — да, — тихо ответила она.
— Тогда зажмурься.
Юля закрыла глаза. Целоваться с девушкой, конечно же, было необычно, и сердце от волнения билось, как шальное, но от Инги хорошо пахло, а касания её губ и языка казались нежнее, чем у мужчин. Обняв подружку, Юля касалась её бёдер и груди; это тоже было приятно. «Боже, какое сумасшествие», — думала она, не в силах остановиться.
Не прошло и минуты, как в дверь постучали: пора было на занятия.
— Боже, как я возбуждена… — прошептала дрожащим голосом Юля.
— Значит, лучше получишься на портрете! — весело ответила Инга. — Собирайся с духом, детка, и пошли!
Фотосессия прошла великолепно: выяснилось, что на курсах ребята неплохо научились работать со светом. Если первые полчаса Юля, Инга и Гарик ещё пытались выполнить заданную работу, то потом они просто дали простор фантазии. Юлю не покидало ощущение, что именно эти кадры получатся лучше всех, но оперативно проверить это можно было только на компьютере в домашней обстановке.
— Может, поедем ко мне? Посмотрим, что получилось, — предложила она.
— Поехали, — согласился Гарик, — моя Маша сегодня на курсах.
— Тогда скидываемся по сотне, — ответила Инга.
— В смысле? — удивилась Юля.
— Разве можно смотреть фотографии без бутылки «мартини»?
Добравшись до Юлиной квартиры, курсисты обменялись фотографиями, но тут, не успев выпить и глотка, компанию покинул Гарик, собравшийся всё-таки ехать к своей девушке. Установив на штатив фототехнику, Юля и Инга стали фотографироваться. Закончился вечер пьяно, весело и в обнимку на диване.
— Ты потрясающая женщина, — смеялась Юля, — словно знаешь, где у меня расположена секретная кнопка!
— Спасибо, — ответила Инга, — я старалась. Но всё равно это не то, чего просит твоё тело… Знаешь, малыш, тебе нужна не потрясающая женщина, тебе нужен потрясающий мужчина…
На следующем занятии, проверяя ученические работы, Бородин особенно сильно критиковал фотографии Юли и Инги, но серьёзных ошибок в съёмке не было, попадались только мелкие недочёты, вроде неправильно ложащегося от отражателя света или неточно выставленного баланса белого. Гарик считал разнос несправедливым и смотрел на преподавателя с нескрываемым возмущением; Юля изо всех сил старалась не рассмеяться.
Вечером, зайдя в Макдональдс, Юля включила ноутбук немного позже, чем обычно. К этому времени Инга уже раззадорилась и предлагала на пару с подругой затащить в постель Гарика. «Лучше Бородина, если продолжит нам хамить», — ответила Юля. «Точно, мы его изнасилуем и превратим из гея в лесбиянку!» — подтвердила Инга. — «Но Гарика хочется больше!». Пообщавшись с подругой ещё минут пятнадцать, Юля закрыла ноутбук и пошла в сторону дома. На душе у неё было тоскливо, шутки о сексе почему-то больше не возбуждали.
Впрочем, к последнему занятию учитель сменил гнев на милость и поставил девушкам наивысшую итоговую отметку.
— Не такой уж он и урод, — удивлённо сказала Юля, выйдя из студии.
— Может быть, он даже не гей, — ответила Инга.
— Пойдём, отметим окончание? — предложил идущий следом Гарик.
— Лучше выходи вечером в Интернет, — лукаво улыбнувшись, ответила Инга и быстро зашагала в сторону метро.
Поболтав ещё несколько минут с Гариком, Юля поехала домой. Теперь в её сумочке лежал сертификат об окончании курсов, и это было лучшим её приобретением после расставания с мужем.

6.

После окончания фотошколы начались предсказуемые и, на первых порах, приятные хлопоты, связанные с изучением трудового и налогового законодательства. Для того чтобы легально применить полученные знания, Юля собиралась регистрироваться как частный предприниматель, но без посторонней помощи решить эту задачу было нелегко. Стоя в задумчивости у входа в городскую налоговую инспекцию, Юля отметала предложения о помощи, исходящие от сомнительных типов, работавших за подозрительно скромное материальное вознаграждение, и уже собиралась ехать обратно домой, как вдруг заметила на крыльце молодую женщину с таким же фотоаппаратом, как у себя. Разговорившись, женщины обнаружили много общего.
Вика приехала из Барнаула семь лет назад и уже успела перепробовать немало занятий, прежде чем оборудовала небольшую профессиональную фотостудию. Если заказов не было, она сдавала студию в аренду другим фотографам, что тоже приносило неплохие деньги. Этот налаженный механизм казался Юле откровением: было понятно, что, не имея опыта работы, проще предложить свои услуги Вике, чем организовывать что-то полностью самостоятельное, связанное с оформлением бумаг, арендой, высокими коммерческими рисками.
Как ни странно, Юлина помощь оказалась кстати: продолжался сезон свадеб, и Вика не успевала выполнять поступающие заказы. Съездив на одну из свадеб вместе, женщины вскоре стали работать по отдельности. Юле нравилось фотографировать в ЗАГСах красивых людей в торжественный момент. Любила она и традиционные гуляния молодожёнов по городу. Когда свадебный кортеж доезжал до ресторана, Юля старалась сфотографировать всё самое важное для репортажной съёмки как можно быстрее, чтобы избавить себя от общения с мужской половиной гостей, частенько проявляющей повышенное внимание к молодой, красивой и на редкость трезвой для такого повода женщине. Каждая свадьба, будучи для устроителей поводом для щедрости, приносила неплохие деньги. Дорогая фотоаппаратура, купленная два месяца назад, обещала окупиться в самое ближайшее время.
В будние дни, обрабатывая отснятый в выходные фотоматериал, Юля думала о том, что делать дальше: к концу лета количество свадеб обещало уменьшиться. Конечно, можно было заниматься фотосъёмкой на банкетах и юбилеях, но Юле больше нравилось женское портретное фото. Кроме того, ей хотелось фотографировать детей, но Вика считала, что всё это слишком узкая специализация и не стоит загонять приносящее доход ремесло в искусственно созданные рамки.
Впрочем, при любом раскладе заказы надо было ещё откуда-то получать. Чтобы не зависеть от компаньонши, Юле нужно было постепенно освоить собственные рецепты и создать собственный круг клиентов, которые потом сами рекомендовали бы услуги фотографа родственникам и знакомым. Полтора десятка отснятых свадеб в этом плане были не лишними, но Юля понимала: для того чтобы поставить свою работу на поток, требуется нечто большее.
Быстро убедившись, что обычная реклама в газетах бесполезна, Юля обратила свой взор на Интернет. Судя по статистике, сайты фотографов, появляющиеся на видных местах поисковых систем, приносили сказочный доход. Вскоре ей удалось найти разработчика сайтов — случайного посетителя, оставившего полтора года назад на студии свою визитку. Договорившись о встрече в хорошем кафе, Юля приготовилась к серьёзному разговору.
Небритый и засаленный вебмастер по имени Юрий выглядел как программист из анекдотов, но несмотря на это (а может и благодаря этому), считал хорошо. Он составил на листке целый бизнес-план со сметой и сроками. Получалось, что первую прибыль удастся увидеть только через полгода. «Какие полгода! Мне уже целых двадцать четыре!» — хотела возмутиться Юля, но взяла себя в руки.
— Так. Ладно. А сколько это будет стоить всё вместе?
Юрий назвал цену, в полтора раза превышающую стоимость комплекта фотоаппаратуры и учёбы на курсах. «Разводят», — разочарованно подумала Юля и пожалела сто рублей за кофе.
— Вы понимаете, что я не до такой степени расточительна? Я уверена, то же самое можно заказать в несколько раз дешевле.
— Попробуйте, поищите. Но вообще, имейте в виду, для своих мы оказываем эти услуги со скидкой, а иногда даже бесплатно!
Юля успела изумиться до такой степени, что не сумела это скрыть. Подобный поворот показался ей нелогичным, но тут программист посмотрел на неё так нагло и выразительно, что ей всё стало ясно. Схватив со стола сумочку и швырнув на стол смятую сторублёвку, она посмотрела в глаза своему собеседнику и громко, на всё кафе произнесла:
— Вы сначала всё-таки определитесь, на что именно меня разводите. Если на деньги, то я не дура, и тоже считать умею. Надеюсь, вы это заметили. А если на секс — то сайтом вы не откупитесь. Так что… заплатите за мой кофе, пока я не разозлилась по-настоящему — за то, что вы отняли у меня столько времени!
Забрав деньги обратно, Юля пулей вылетела из кафе. Пролетев на шпильках квартала четыре, она сильно вымоталась, но это помогло побороть ярость. Разглядев на противоположной стороне улицы книжный магазин, она уже точно знала, что будет делать. Через час, сидя на скамейке в парке, Юля листала малопонятные, но очень нужные книги о вёрстке сайтов в таинственном формате текстовой разметки — HTML. «Пусть поищет другую дуру! Если я справилась с фотоаппаратом, то и с этим разберусь!» — думала она.
Как и предполагалось, к началу сентября количество свадеб пошло на убыль. Вика снова начала справляться с заказами и приглашала Юлю только в том случае, если съемки накладывались друг на друга или приходил заказ, по её мнению, слишком дешёвый и неинтересный. Отсутствие регулярных съёмок подталкивало Юлю к активным действиям. Теперь она начинала каждое утро с похода в «Макдональдс», и возвращалась лишь тогда, когда в ноутбуке садились батарейки.
Сайт был готов уже через несколько дней. Ещё через неделю недовольная результатом Юля полностью изменила дизайн, добавила портфолио, составленное из ученических работ, и начала публиковать коммерческие предложения на досках объявлений. Как-то утром её разбудил звонок телефона. Высветившийся на дисплее номер Юля видела впервые.
— Алло, это фотостудия? — послышался мужской голос.
— Да! — едва сдержав ликование, ответила Юля.
— А сколько у вас стоит фоторепортаж с банкета?
Юля назвала цену. Потратив на работу вечер, следующим утром она уже бежала ко второму клиенту. «Знал бы кто, сколько денег стоит мой потёртый рюкзак с фотоаппаратом, давно бы меня грохнули. А если бы знали, сколько стою я, то, скорее, попытались бы купить!» — весело думала Юля, выбегая из квартиры.
Заказов было не очень много, но всё-таки они приносили стабильный доход, и теперь Юля могла не задумываться о том, сколько стоит её утренний кофе. По совету Вики, Юля стала принимать участие в фотоконкурсах и в одном из них, к своему немалому удивлению, вышла в финал. На практике это означало, что её работы будут представлены на выставке в Центральном доме художника — там, куда она сама ещё совсем недавно ходила как зритель. Созвонившись с организаторами и договорившись встретиться в здании на Крымском валу, Юля быстро упаковала свои фотографии и выбежала из квартиры.
Лифт пришлось ждать долго, и это начинало уже раздражать: Юле не терпелось вкусить новых приятных впечатлений. «Вот будет смешно, если туда забредёт Петрович», — думала она, переминаясь с ноги на ногу. Когда двери открылись, в крохотном лифте уже стояли два человека — молодой мужчина и девочка лет шести.
— Заходите, поместимся! — пригласил мужчина, и Юля вошла в лифт.
— Здравствуйте! — поздоровалась девочка. — Мы на восьмом этаже живём. А как вас зовут? Я никогда вас раньше не видела.
— Юля. Я недавно сюда переехала.
— А меня зовут Варвара, Варя. А это мой папа, ему двадцать шесть лет, и его зовут Роман.
— Всё рассказала, все тайны выдала, — улыбнулся мужчина. — Будем знакомы, раз так.
— Будем.
«Какие одухотворённые лица!» — поразилась Юля, и в этот момент лифт остановился на первом этаже. Схватившись за отцовскую ладонь, Варя медленно вышла из лифта. Казалось, тонкие ножки совсем её не слушаются, каждый шаг давался девочке с большим трудом. «Боже! Это, наверное, какая-то ужасная болезнь!» — испуганно подумала Юля.
— Может, вам помочь?
— Спасибо, но я как-то уже привык один.
— Один?
— Ну да, — кратко ответил Роман, не желая продолжать неприятный разговор.
— Мама умерла, — пояснила Варя.
— Простите меня, — пробормотала Юля.
— А вы не во двор сейчас идёте? — вежливо спросила девочка.
«Боже, как они одиноки! Девочка спрашивает, не иду ли я во двор, потому что надеется, что я туда случайно иду и смогу заодно с ней поиграть!» — догадалось Юля.
— Нет, я не могу сейчас, мне на работу ехать надо. Но я могу вечером погулять с тобой во дворе, хочешь?
— Хочу. Приходите в шесть часов, мы всегда в это время гуляем с папой!
— Хорошо, я приду!
— Только обязательно приходите, раз пообещали, — тихо попросил Роман, и Юля вдруг поняла, что в её жизни появилось что-то более важное, чем участие в первой фотовыставке.

7.

Весь день Юля никак не могла забыть о новых знакомых и без конца смотрела на часы, но визит в ЦДХ не занял много времени, и без пятнадцати шесть Юля уже шла по двору, выискивая глазами Варю. Девочка сидела на краю песочницы в окружении нескольких детей. Заметив гостью, Варя улыбнулась.
— Юля пришла! Здравствуйте! Ребята, это наша новая соседка, Юля. Знакомьтесь!
— Здравствуйте, дети! Как вас зовут? Во что будем играть?
Повозившись с ребятнёй минут пятнадцать, Юля вдруг сообразила, что так и не поздоровалась с Вариным отцом. Оглядевшись по сторонам, она заметила Романа на дальней скамейке, откуда, тем не менее, хорошо просматривалась вся детская площадка.
— Здравствуй, — смущённо сказала Юля, подойдя поближе. — Видишь, Варя попросила меня прийти, и я пришла. Ты не против, что я вам навязалась? И ничего, что я сразу «на ты»?
— Привет, — ответил Роман. — Хорошо, что пришла, Варя рада.
— Ты не можешь мне всё-таки рассказать, что с ней произошло? Почему у неё такая странная походка?
— Это у неё с рождения. Детский церебральный паралич. Нам ещё повезло, что девочку удалось спасти, пока она была маленькой. Обычно у детей с таким диагнозом больше проблем, чем у нас.
Роман говорил, глядя не на собеседницу, а на дочь. «Представляю себе, каково мужику, — думала Юля. — Весь день зарабатывает деньги каким-нибудь фрилансом, заниматься ни бытом, ни ребёнком некогда. Хорошо, если родители помогают, а если нет? И без жены… Наверное, думает, бедняга, что с дочкой-инвалидом у него нет никаких шансов — никогда и ни с кем… и никого не подпускает к себе».
— Она ходит в детский сад?
— Да, у нас тут есть что-то вроде группы продлённого дня. По дороге на работу я завожу её на машине, возвращаясь обратно, забираю. Ничего, ей нравится. Да и вообще она одарённая: неплохо читает, считает, даже может написать несколько букв. Хорошо, что с ней там занимаются. Если бы я мог не работать, я бы тоже постоянно с ней чем-нибудь занимался. Честно говоря, хотелось бы, чтобы её взяли в обычную школу, и чтоб она смогла там учиться. Для ребёнка с ДЦП даже слепить куличик не так-то легко, что уж говорить о школьных нормах. Да и хочется, чтобы в классе её приняли…
Дети возились в песочнице на некотором расстоянии от Вари. Лепить куличики у девочки получалось не хуже, чем у других, но давалось ей это с видимым трудом.
— Хочешь, я научу её фотографировать? — неожиданно для себя выпалила Юля.
Роман удивлённо перевёл взгляд на собеседницу.
— Научи, ей будет интересно. Только можно один вопрос?
— Конечно, можно.
— Зачем это тебе самой-то нужно?
Юля смутилась.
— Если я тебе скажу, что просто из сочувствия, то тебе этого, наверное, будет мало.
— Ну, отчего же мало… с моей стороны было бы глупо отказаться от помощи. Если у тебя, конечно, хватит сил и желания не просто дать ей пару уроков, а подружиться. Это же девочка, живой человек, она к тебе сразу привяжется. И ей будет обидно, если ты вдруг возьмёшь и уйдёшь.
— Я не уйду. Я не предам. Понимаешь… — Юля никак не могла найти нужных слов, — в общем, это не просто сочувствие. Я… я должна помочь хоть чем-то твоей дочери, потому что у меня есть один очень большой долг перед жизнью как таковой. Это всё личное… вообще-то я не должна тебе об этом говорить, но… понимаешь, мой бывший муж попытался совершить самоубийство. У него не получилось, он остался жив, но иногда мне кажется, что на мне лежит какая-то часть вины за то, что он так поступил. Для него я уже ничего не смогу сделать, он чужой и неприятный мне человек, но теперь мне кажется, что я обязана помочь любому существу, которому тяжело жить на этом свете. Даже если для этого не требуется спасать его жизнь.
— А что случилось? Почему он пытался покончить с собой?
— Я решила расстаться с ним. Сказала, что ухожу.
— И только-то? У меня, знаешь, тоже были мысли о самоубийстве, когда врачи сказали, что угрозы жизни ребёнка больше нет, но она останется на всю жизнь инвалидом. Варя родилась задолго до положенного срока, каким-то чудом не умерла в реанимации. Я смотрел на это слабенькое, жалкое существо и думал: если бы она умерла, может, ей было бы легче? Мне казалось, что проще покончить с собой, чем жить с этим. Но всё это длилось минут десять. Потом у меня наконец включились мозги, и я подумал о жене, которая хотела жить, и ей тоже была нужна помощь. А ещё я подумал, что любой, даже самый изувеченный человек имеет право на любовь и счастье. И что я — первый мужчина в жизни своей дочери, я обязан её защитить, вложить в неё все свои силы, умения, таланты, если они вообще есть. Я должен быть рядом с ней всю жизнь, даже если ей повезёт справиться с болезнью, и когда она подрастёт, её полюбят. Видишь, она подросла, научилась ходить, стала красивой… Я теперь и представить не могу, как бы я жил без неё.
— Для тебя такой повод, как у моего мужа, кажется мелочным?
— Вообще-то да. Не знаю, как он относится к событиям, происходящим с ним, но так вот легко прощаться с жизнью, когда просто перевёрнута страница, пусть даже самая дорогая… нет, я не понимаю этого. По-моему, каждый человек имеет шанс выправить любую ситуацию или создать новую, лучше. А добровольно отказываться от этой возможности — трусливо и нечестно. Если даже дети-инвалиды хотят жить, если врачи бьются над их здоровьем, как он смеет добровольно, предумышленно убивать себя?
— Это потому, что люди относятся к жизни и к возникающим проблемам по-разному. Я тебе пример из своей работы приведу — он дурацкий, но мне нравится.
— Я пойму? Я же не фотограф.
— Ну конечно, поймёшь. Вот, предположим, попала на новый объектив пылинка. Пальцами или обычной тканью вытирать нельзя — можно повредить стекло. Большинство профессионалов-фотографов пойдут в магазин, купят специальную протирку и специальную салфетку. Так же и нормальные, практичные люди — те, которые не избегают проблем, а каким-то образом решают их. Есть и другие, которые протрут объектив рукавом и посадят ещё кучу пылинок. Это идиоты — таких немного, но они почему-то часто попадаются. Есть совсем странные товарищи, которые никак не борются с пылинкой, считая стекло испорченным, копят деньги и покупают новый объектив. Они и в жизни такие же — несколько браков, десяток любовниц, огромное количество пустых усилий, а рядом — никого. Но, знаешь, при желании я могу понять всех троих. А вот чего я никогда не пойму, это когда от пылинки на объективе человек впадает в истерику и бросает фотодело навсегда. Это — самоубийцы, и их я ненавижу по-настоящему.
Роман перевёл взгляд на играющую в песочнице дочь.
— Ты знаешь, по-моему, с детьми-инвалидами всё обстоит примерно так же. Мне предлагали отказаться от ребёнка врачи. Знаешь, это означало бы, что я её убил. Любому грудному ребёнку тяжело выжить без матери и отца, а для ребёнка-инвалида это верная смерть. Пока мы были рядом, врачи спасали её жизнь, а если бы Варя осталась одна, о ней тут же забыли бы. Это не говоря о том, что наша забота помогла избежать нескольких врачебных ошибок.
«Чёрт, сколько же глупостей я наговорила, — смутилась Юля. — Он же не может вникнуть в мою ситуацию, да и незачем это, он всё пытается примерить на себя и свою дочь… Да, теперь придётся постараться, чтобы не выглядеть в его глазах полной дурой».
Постепенно Юля стала часто бывать у соседей. Она не только обучала девочку искусству фотографии, но и меняла потихоньку уклад этой маленькой, запущенной квартиры, давно не знавшей женской руки. Каждый шаг Юля делала плавно, осторожно, стараясь, чтобы Роман заметил и оценил перемены к лучшему.
В первый раз Юля вымыла окна, чтобы в комнату проникало больше света. Во второй — под предлогом создания нужного фона сделала уборку во всей квартире. В третий — после урока по съёмке натюрморта сварила на обед борщ по фамильному рецепту. Всё это время Варя фотографировала на специально купленный маленький фотоаппарат-мыльницу, а когда количество снимков, заслуживших «пятёрку», достигло нескольких десятков, Юля отпечатала их в профессиональной фотолаборатории и развесила по стенам. Эта домашняя фотовыставка привела Романа в полный восторг и окончательно заставила доверять деятельной молодой соседке.
Теперь, уложив Варю спать, они подолгу сидели на кухне, рассказывая друг другу о своей жизни, и тогда Юля чувствовала в свой адрес тщательно скрываемую нежность. Эта мужская застенчивость была дорога ей. «Я не получу этого счастья, пока не заслужу его», — думала она, возвращаясь ночью с восьмого на пятый этаж.
Позвонив как-то Инге, Юля рассказала о своих новых друзьях.
— Я думаю, это хороший мужик, — ответила Инга, — ведь если у него умерла жена, то он знает, как тяжело даётся смерть. А если он столько времени боролся за дочку, то он знает, что жизнь даётся нисколько не легче. Мне кажется, такие люди никогда не тратят себя по пустякам. Они уже видели главное и знают этому цену. Так что не бойся довериться ему, а я за тебя порадуюсь. Должно же и тебе хоть раз по-крупному повезти!
«Если Инга меня благословила, то чего ещё желать? Сомненья прочь!» — подумала Юля и… окончательно забросила работу.

8.

Роман не производил впечатления человека, способного на подвиг, он просто подстроил свою жизнь под нужды ребёнка, практически не заботясь о себе. Отчаянные усилия, приложенные в первые пять лет Вариной жизни, понемногу давали результат: девочка начала ходить, движения рук и ног стали более плавными и правильными. Но когда год назад Варина мама попала под машину, переходя улицу по пешеходному переходу, всё едва не пришлось начинать сначала. Помочь Роману было некому: все родственники жили в сибирском захолустье. Выручали только знакомые – такие же как он родители детей-инвалидов, - но они не могли оказывать помощь регулярно.
Этот круг людей сразу показался Юле настороженным и недоверчивым, но она понимала их логику. «Наверняка они считают, что женщины приходят и уходят, а ребёнок-инвалид с тобой на всю жизнь. Что ж, попробуем опровергнуть это заблуждение!» — решила для себя Юля уже через неделю после домашней фотовыставки.
Чтобы понять, что происходит с Варей, Юле надо было знать историю всей её жизни. Несмотря на то, что Роман рассказывал о дочери довольно сбивчиво, перескакивая с одной темы на другую, постепенно Юля сумела составить для себя более-менее точную хронологию фактов.
Самым сложным временем для Романа стали первые месяцы жизни дочери. Если в роддоме он чувствовал себя в экстремальной ситуации лишь время от времени и успевал к ней подготовиться, то дома преодоление сложностей превратилось в постоянный фон. Первое время девочка не могла есть сама, и чтобы научить её глотать, приходилось насильно заливать ей молоко в рот, когда она плакала. Молодой отец понимал, что без пищи ребёнок умрёт, но всё равно не мог смотреть на эту экзекуцию и во время кормления убегал в магазин или садился за работу.
Когда Варя подросла, стало ясно, что хлопоты с тяжёлым и неспособным к самостоятельному передвижению ребёнком — не для женских рук. Посовещавшись, родители были вынуждены поступить нетипично: Варина мать вышла на работу, а Роман взвалил на себя все хлопоты о дочери. Тут-то и выяснилось, что быт ребёнка-инвалида — целая наука, которой не учат в институтах и по которой не защищают диссертаций. Как-то, проявив смекалку, Роман присоединил к кроватке дочери верёвочную лесенку с деревянными ступеньками. Цепляясь за неё и вставая на ножки, Варя не только развивала руки, но и училась держать равновесие. Этот первый удачный опыт придал отцу уверенности, и дела пошли лучше.
В институте протезирования на Коровинском шоссе Роман заказывал туторы — нечто вроде пластиковых доспехов, закрепляющих ручки и ножки ребёнка в выпрямленном положении. В первый раз Варе сделали сплошные туторы, во всю ногу, но когда она выросла, Роман решил рискнуть и заказал туторы из двух совмещающихся частей — одну на стопу, другую на голень и бедро. Это оказалось удобно: в некоторых случаях Варя стала носить приспособления по отдельности, да и вырастала из них медленнее. Надев на ребёнка туторы, Роман ставил девочку у включённого телевизора смотреть мультфильмы так, чтобы Варя могла держаться за спинку детского стульчика. Эта, на первый взгляд неудобная, поза приводила к тому, что мышцы ног и спины растягивались, и Варя постепенно училась стоять. Если туторов поблизости не оказывалось, в ход шли обычные журналы, стягиваемые эластичными бинтами.
Чтобы научиться ходить, Варе принесли специальные роликовые ходунки. Опираясь на шаткую конструкцию, девочка постепенно привыкала самостоятельно держать равновесие. Занимаясь с ней, Роману приходилось самостоятельно передвигать ножки девочки, добиваясь, чтобы она наступала на пятку, а не на носок. Сидя рядом на полу, он проговаривал вслух: «Варя идёт», «Варя прыгает», «Варя бежит», и хотя эти сбивчивые, порывистые движения ничем не напоминали настоящую ходьбу, прыжки и бег, Роман не отчаивался — он знал, что когда-нибудь его усилия принесут результат. Так оно и произошло: сделав первые шаги в три с половиной года, Варя с тех пор ходила сама, лишь время от времени жалуясь на усталость. Инвалидная коляска, которую пророчили ей врачи, так и не потребовалась.
День девочки складывался из массажа, упражнений, прогулок, бассейна; Варю стали возить на специальные занятия по спортивной гимнастике и восточным единоборствам. Там Роман познакомился с другими родителями детей-инвалидов, с которыми у него быстро наладилось общение и взаимопомощь. Начав заботиться о Варе, Юля первым делом возобновила эти занятия. Тут как раз очень кстати пригодилось умение водить машину, и Юля без колебаний потратила немалую часть сбережений на подержанный «Шевроле».
Реальность, в которой приходилось ей жить теперь, была несопоставима по сложности ни с фотокурсами, ни с высшим образованием. Среди знакомых инвалидов часто встречались дети не только с ДЦП, но и с другими диагнозами. Постепенно Юля научилась на глаз отличать признаки аутизма, синдрома Дауна, задержки психического развития, о которых до этого читала только в учебнике по психиатрии. Все эти нарушения не сулили их обладателям ничего хорошего, но родители не опускали рук и продолжали заниматься обучением своих детей, даже не всегда имея возможность узнать, даёт ли это какой-то результат.
Дети со сравнительно слабыми формами ДЦП, как у Вари, заметно отличались от других сообразительностью, готовностью помочь в любом деле и каким-то внутренним светом, которому Юля, наверное, не смогла бы дать точного определения. Ей не была присуща набожность и мысли о христианском Спасении, но иногда, глядя на Варю, она задумывалась, не со святым ли человеком свела её судьба.
Чаще всего здоровые люди относились к девочке с сочувствием. Юля понимала, что маленького обаятельного ребёнка легче любить, но болезнь даётся на всю жизнь, и дальше всё будет иначе. Уже сейчас Варя часто вызывала неадекватную реакцию: Роман рассказывал, что дуры-медсёстры в поликлинике на полном серьёзе предлагали им с женой родить другого ребёнка, а одна из десяти проходящих мимо тёток обязательно спрашивала, не крестили ли девочку, и если не крестили, то не потому ли у неё болезнь. Когда Роман с Варей ходили по магазинам, их всегда преследовали любопытство и насмешки продавцов.
Но больше всего обид и огорчений дети-инвалиды получали со стороны здоровых сверстников, зачастую относившихся к ним с брезгливостью и презрением. Это отношение прививалось им с детства, когда родители запрещали своим чадам играть с ребёнком-инвалидом, разговоры, что такие дети рождаются якобы только у алкоголиков и наркоманов. Нередко бывали случаи, когда родители уводили своих детей с площадки, боясь их напугать или даже заразиться. С течением времени это отношение, напоминающее по своим проявлениям расовые предрассудки, только ухудшалось. К подростковому возрасту дети-инвалиды предпочитали общаться только с себе подобными и даже пару, чаще всего, искали в пределах своего небольшого замкнутого круга.
Общаясь с другими, уже взрослыми инвалидами, Юля знала, что с годами отношение к ним со стороны окружающих становится всё более нетерпимым и агрессивным. Считающие себя справедливыми и порядочными мужчины и женщины вполне искренне думали, что мизерные пособия по инвалидности выдаются незаслуженно, ведь инвалиды не работают, а значит, сидят на шее у государства. Обычные прохожие на улице рассматривали инвалида-колясочника в лучшем случае как потенциального нищего и игнорировали, в худшем — предъявляли претензии, что существование инвалидов ущемляет их права и нарушает комфорт. О приёме на работу или получении высшего образования чаще всего было нечего и думать, хотя отдельным целеустремлённым натурам с помощью близких удавалось преодолеть все преграды и достичь поставленной цели. Рассказы о таких случаях часто передавались изустно; газетные статьи с описанием подвигов вырезались и тщательно хранились среди других милых сердцу вещей…
Юля с Романом продолжали быть наедине лишь вечерами, после того как Варя ложилась спать. Наступило бабье лето с его ровной, тёплой погодой, и теперь они выходили по ночам гулять на час-два, держась за руки, но не позволяя себе ничего большего.
— Тебя что-то беспокоит? — спросила как-то Юля.
— Да. Варя… я могу сначала поговорить с ней?
— Конечно, — согласилась Юля, — Варя должна всё решить для себя сама.
Следующим утром Юля пришла чуть раньше обычного, но девочка уже не спала, встречала её у дверей.
— Привет, Варя!
— Привет! Знаешь, папа меня спросил, хочу ли я, чтобы у меня появилась новая мама.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что это очень плохо, когда дочь растёт без мамы, а мама без дочки. Так что мы с тобой обязательно должны быть вместе, мамочка!
Услышав последнее слово, Юля почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, но в этот миг её уже ловили любимые объятия…
Не дожидаясь истечения срока оплаты за квартиру, Юля перенесла вещи с пятого на восьмой этаж. Расставляя по подоконникам комнатные цветы, она вдруг вспомнила засохшую фиалку на Витенькиной кухне. «Бедная, не дожила до весны… до моей весны…». Новым её цветам ничего подобного не угрожало, и это было разительной переменой в удивительной Юлиной жизни.

9.

После выхода из больницы Витенька зашёл домой только для того, чтобы убедиться, что Юля увезла вещи и оставила после себя порядок. Теперь квартира выглядела нежилой. «Ну что ж, лучше всё так и законсервировать. Всё равно следить за чистотой я не умею, зато можно будет хотя бы женщин в гости водить», — подумал Витенька и перебрался в родительский дом.
Свой преподавательский отпуск отец проводил на даче. Оставшись один, Витенька снова и снова мысленно возвращался к уходу жены, но теперь обида потеряла остроту, смешавшись с муками одиночества. Тоску он пытался побороть мечтами о собственном бизнесе, но получалось это плохо: как создать из ничего компьютерный клуб, Витенька представлял довольно туманно. Куря сигарету за сигаретой у открытого окна, он вспоминал с ностальгией о своих собратьях по палате, догадываясь, что второе попадание туда сломает его судьбу, но именно это средство казалось ему единственной защитой от всё ещё желанной смерти.
И всё-таки в этом районе Витенька чувствовал себя дома. За окном был знакомый с детства двор, вечерами на лавочках пили пиво не успевшие обзавестись работой и семьёй соседи. Искать работу и семью в разгар лета казалось для Витеньки странно. Ежедневные приключения требовали постоянных собутыльников, но теперь друзья побаивались Витеньки: в пьяном состоянии его охватывало неудержимое желание исповедаться. В результате длительного естественного отбора рядом остался только один товарищ — студент-недоучка Павел, которого Витенька почитал за фигуру исключительной интеллектуальной величины.
— Надо, наверное, развестись, а я не знаю, как это делать, — пожаловался Витенька.
— Ничего особенного, я уже да раза разводился, — ответил Павел, — позвони жене и договорись о встрече, а дальше дело техники.
Как предсказывал Павел, развод прошёл быстро и практически безболезненно. Встретив жену на крыльце ЗАГСа, Витенька не испытал никаких эмоций, спокойно подписал всё, что от него требовалось, и сам заплатил госпошлину.
— Я надеюсь, что через несколько лет я не вспомню о тебе, — высокомерно сказал он на прощанье.
— Да уж, а как я бы хотела забыть твоё тело, обсыпанное таблетками, — раздражённо ответила Юля, мечтающая быстрее закончить формальности и отправиться с Варей в Дом кино.
Вскоре, собрав все свои сбережения, Павел открыл на Савёловском рынке ларёк, куда за бесценок сдавали старые компьютеры, и усадил за прилавок Витеньку. Перебрав и усовершенствовав отживший свой век хлам, компаньоны через третьи руки продавали технику государственным учреждениям, выдавая старые компьютеры за новые. Спекуляция приносила хороший барыш, и друзья были всегда при деньгах. Попасться на подлоге они не боялись, но на всякий случай Павел оформил все документы на своего друга, радовавшегося, что мечта об участии хоть в каком-то бизнесе сбылась так быстро и так легко.
На пиво Витенька больше не тратился: работать приходилось много. Почувствовав увлечение, не менее сильное, чем когда-то компьютерными играми, свой успех он мерил не в абстрактных баллах и очках, а в рублях и долларах, и на время рабочего дня это его спасало. Павел, одинокий и мрачный человек, выглядевший всегда неухоженным и грязным, боролся с тоской другими методами.
— Баб надо снимать на дискотеках, они там совсем чумовые, — говорил он. — Если баба тебе не дала, значит, это просто грустная баба!
— Что, мне её веселить что ли?
— Да ты ей просто настроение создай. Они ж не дуры, всё понимают. Ни одна ещё не отказывалась, — Павел протянул две розовые таблетки с изображением смешной рожицы.
— Что это? Витамины? Антидепрессанты?
— Ну да. Эликсир хорошего настроения. Против такого ни одна баба не устоит!
Витенька с сомнением взял таблетки и завернул в носовой платок. «Чудес не бывает, — грустно думал он, — у меня на морде штамп тринадцатой психбольницы, кому я такой нужен».
Дом отца находился на той же автобусной остановке, что и его собственный. Вечером, выходя из автобуса, Витенька тоскливо оглядывал район. Ему не хотелось идти ни в одну сторону, и обычно он медленно брёл к магазину, расположенному поблизости. Купив каких-нибудь деликатесов и бутылку пива, он мог на время побороть плохое настроение и заставить себя побыстрее лечь спать.
Как-то августовским вечером, выходя из магазина, он увидел, что начался дождь. «Какая разница, промокну, не промокну, всё равно домой тащиться», — подумал Витенька. Он уже собрался накинуть капюшон куртки, как вдруг заметил рядом симпатичную светловолосую девушку, пытавшуюся разместить в руках одновременно и пакеты с покупками, и раскрытый зонтик.
— Девушка, не могу смотреть, как вы мучаетесь. Можно предложить вам помощь?
— Спасибо, а что вы сможете сделать?
— Знаете, тут уж либо всё, либо ничего, — ответил Витенька. — Давайте свои пакеты и держите зонт крепче, я провожу вас до дома.
По дороге они разговорились. Настя училась на втором курсе факультета международного туризма, жила с родителями и младшей сестрой на соседней улице и даже школу закончила ту же, что и Витенька. В метро она предпочитала брать с собой Вербера или Зюскинда, и в целом её вкусы соответствовали русской моде на интеллектуальность. Пообщавшись десять минут, оба тут же обнаружили что-то щекочущее, удивительно притягательное друг в друге, что-то обязывающее видеться и разговаривать как можно чаще.
Обменявшись телефонами, Витенька и Настя стали ходить в магазин каждый вечер. По пути они, в основном, разговаривали о фильмах и книгах. О себе Витенька сообщил, что он торгует компьютерами, недавно от него ушла жена, и он только что начал приходить в себя после развода.
— Наверное, это обидно, когда ты ничего такого не ждёшь, а любимый человек ни с того ни с сего вдруг уходит, — сказала Настя. — У меня тоже такое было, но я сильная и я справилась. Правда, мне и папа помог, он всегда мне помогает. А кто у тебя родители?
— Отец преподаёт в университете право, а мать умерла. Когда она была жива, это было здорово. Она мне ничего не запрещала, мы были очень счастливы. После её смерти папа, конечно, переживал несколько лет, постоянно ругался на меня, но потом привык и стал водить в гости аспиранток. Я думаю, так ему лучше, чем сидеть одному и мучиться. Вот… даже и не знаю, что ещё рассказать. Расскажи теперь ты.
— Мой отец — врач-стоматолог, мать — бухгалтер. Простые, добрые люди, мы все друг друга очень любим. И ещё есть младшая сестра, Алина, но это моё наказание.
— Это почему же?
— Понимаешь, у неё такой возраст! Типичный тяжёлый подросток, постоянно устраивает какие-то гнусные выходки и почему-то с самого детства особенно ненавидит именно меня. Ей всего пятнадцать, но она постоянно со всеми дерётся, от неё пахнет алкоголем и табаком. И ещё мне кажется, Алина нюхает клей с мальчишками.
— Но ведь получается, о ней плачет если не детская комната милиции, то наркологический диспансер? Или врач-психиатр?
— Мы всё это хорошо понимаем! К счастью, папа разбирается в психиатрии и работает с Алиной сам…
Больше к теме непутёвой Настиной сестры Витенька не возвращался, но где-то глубоко в душе у него осталось какое-то неопределённое беспокойство. «Наверное, это тринадцатая психиатрическая», — догадался он и попытался отогнать тяжёлые мысли.
Гулять по спальному району было особенно негде. Как правило, Витенька и Настя ходили от одного магазина до другого, выбирая освещённые места. Осмелев, однажды Витенька выбрал дорогу через темную подворотню, где, улучив момент, обнял девушку за талию. Настя, давно ожидавшая мужской инициативы, немедленно прижалась к Витеньке и подставила губы. Всё получилось само собой — и очень хорошо получилось, приятно.
— Куда пойдём? — спросила Настя, наобнимавшись.
— У меня недалеко есть квартира, в которой я сейчас не живу.
— Давай, покажешь мне свою конспиративную явку!
«Так быстро!» — мысленно возликовал Витенька, за два месяца истосковавшийся по сексу. Всю дорогу он предвкушал что-то замысловатое по исполнению и невероятно будоражащее, но когда они вошли в квартиру, не выдержал и стал раздевать девушку ещё у порога. «Вот это сила! Вот это натиск!» — восхищённо думала Настя, у которой Витенька был всего лишь вторым мужчиной в жизни.
Как обычно бывает в таких случаях, всё произошло очень бурно и закончилось очень быстро. Лёжа на кровати, Витенька педантично отмечал в сознании, что Настина фигура оказалась не столь фантастической, как ему представлялось сначала (хотя какая разница?), на подбородке у девушки есть несимпатичная складка (ну и что?), а в постели возлюбленная явно стесняется, да и движется как-то не так.
— Зайчик, — шептала Настя, стыдливо укрывшаяся Юлиной простынёй, — мой зайчик…
— Ты останешься со мной на ночь, любимая?
— Ну… это как-то неожиданно, так сразу. Я вообще-то обещала маме прийти в какое-нибудь более-менее приличное время.
— В какое?
Настя оглянулась на стенные часы.
— Ну, не знаю. Может быть, в полночь?…
Витенька засмеялся.
— Тогда сбрось эту чёртову простынку. Я не хочу терять время.
Из квартиры Витенька и Настя вышли около половины первого. Переступая порог, девушка с непривычки почувствовала головокружение: такого бурного вечера за все девятнадцать лет жизни у неё ещё не было.
— Ох, мама меня убьёт… Слушай, а почему ты здесь не бываешь?
— У этой квартиры плохая аура. Здесь я жил с другой женщиной, здесь попытался покончить с собой. Сейчас я начинаю свой путь заново…
— Да, приятного мало… Знаешь, давай завтра я тебя познакомлю со своими родителями и сестрой! Лучше уж встречаться у меня в комнате, чем думать об этой чернухе в пустой квартире, где пахнет смертью.
— Давай, — согласился Витенька.
Проводив Настю, Витенька решил не будить отца и вернулся обратно. «Всё-таки Павлуха ни черта не понимает в женщинах», — усмехнулся он, но таблетки выбрасывать не стал и перед сном положил их в холодильник.

10.

Знакомство с Настиными родителями оказалось приятным. Юрий Сергеевич пожал Витеньке руку и разговаривал с ним очень уважительно, интересуясь планами на жизнь и работу. Татьяна Викторовна улыбалась и вкусно кормила, усадив гостя за журнальный столик в гостиной. Настя демонстративно устроилась рядом и держала избранника за ладонь, непроизвольно мешая ему радоваться еде и жизни.
«Интересно, а где эта кошмарная девочка-сестра?» — опасливо думал Витенька. Воображение рисовало угловатого, уродливого подростка с хамскими манерами и свирепым выражением лица. Долго ждать не пришлось: вскоре послышался звук отпираемого замка, шаги по прихожей. Почувствовав нервозность, охватившую любимого, Настя сильнее сжала его ладонь.
— Жрёте? — послышался низкий, но совсем не страшный голос.
Витенька на мгновение замер, поражённый тем, насколько реальность не сочеталась с его ожиданиями. У порога комнаты стояла смуглая, тонкая девушка, чью красоту не могли испортить ни безвкусная косметика, ни мешковатая одежда. Вместо агрессии Витенька увидел в ней скорее чувство тяжёлой, взрослой обиды. Атрибуты подросткового безумия вроде броши в виде паука или изображения черепа на бесформенном рюкзаке были чем-то случайным и незаметным на фоне её печального очарования. «Ох-хо-хо, может, надо было другую сестру выбрать?» — невольно подумал Витенька.
Оглядев выражения лиц и, судя по всему, оставшись довольной своей выходкой, Алина ушла к себе в комнату. Послышался звук резко захлопнувшейся двери.
— Всё, не бойся, больше она не выйдет, — прошептала Настя.
— А я и не боюсь, — ответил Витенька.
Выразительно посмотрев на молодых, родители забегали по квартире, изображая погружённость в повседневный быт. Светская часть вечера была завершена.
— Пошли ко мне в комнату, — позвала Настя.
После полутора часов интенсивной ласки Витенька снова вспомнил об Алине.
— Мне кажется, она совсем не злая, скорее несчастная. Достаточно её просто любить, и всё пройдёт само собой.
— Ты ничего о ней не знаешь! Алина постоянно делает какие-то подлости! Сначала это было более-менее невинно, но потом она почувствовала, что ей всё можно, и стала совсем неуправляемая. Представляешь, в прошлом году явилась домой ночью, пьяная, захохотала и заявила, что не пришла вовремя, потому что её изнасиловали. Мы, конечно, повели её к врачу. И знаешь что выяснилось? Она всё это выдумала!
— А если её действительно хотели изнасиловать?
— Я не верю! По-моему, у Алины просто буйная фантазия и ни капли совести! И вообще, давай не будем о ней говорить. Я не знаю, как мне с ней жить под одной крышей!
— Как хочешь…
Теперь Витенька после работы ехал сразу к Насте. Там он ужинал вместе с её семьёй, потом запирался с девушкой и уходил затемно: до дома было десять минут пешком. С Алиной Витенька не пересекался – приходя домой, она сразу же скрывалась в своей комнате.
В сентябре Настя вышла на учёбу и стала пропадать по вечерам в библиотеке, готовясь к семинарам. Оставшись без дела, после работы Витенька слонялся вокруг метро, пил пиво и знакомился со случайными алкоголиками. «А всё-таки не так уж плохо я устроился после психушки!» — думал он, держа в одной руке бутылку пива, а в другой сигарету.
— Кролик! — услышал он в один из таких вечеров резкий оклик из-за спины.
Витенька оглянулся. Прислонившись к подземному переходу, в окружении пьяных мальчишек и девчонок стояла Алина и издевательски манила его пальцем. «Интересно, как я раньше не заметил, что у неё такая красивая чёрная коса? Кажется, у девчонок-подростков косы сейчас не в моде, все носят короткие причёски», — присмотревшись, подумал Витенька и подошёл поближе.
— Эй, ты! Розовый кролик! Расскажи, каково тебе трахать мою гламурненькую сестрёнку! Правда, она полная дура в постели? Правда, мы все дуры?
Алина захохотала, пьяно откинувшись назад, и неожиданно Витенька почувствовал, что это его заводит.
— Я тебе не фаллоимитатор, — грубо ответил он, подойдя поближе, — если хочешь серьёзного разговора, пошли, поговорим. А если стараешься для своей кодлы, то я тебе этого просто так не спущу.
— Это ты типа оскорблён и хочешь меня ударить? Ну так ты меня ничем не удивил, красавчик! Вы, импотенты и онанисты, все хотите ударить женщину, вы кайф на этом ловите! Ну, чего молчишь? Хочешь бить — так бей!
Алина подошла к Витеньке поближе и посмотрела на него таким ненавидящим взглядом, что ему ничего не оставалось, кроме как сделать шаг назад. Наблюдающие за сценой подростки довольно загалдели. Осознав своё поражение, Витенька быстро пошёл в сторону противоположного выхода из метро.
— Вали-вали! — кричала вслед Алина, приплясывая на месте. — Не забудь резинку купить, а то после родов фигура портится, трахаться будет противно! Приду — проверю!
«Вот так зверюга!.. — думал он, давясь пивом. — Похоже, девчонка и впрямь сильно всех ненавидит. Может, её действительно пытались изнасиловать? От такой внешности у кого угодно крыша поедет… И всё же, как-то чересчур нарочито она бросилась на меня. Нет у неё ко мне никаких личных счетов. Просто обида внутри на всех подряд, что не поверили, не поддержали, записали во враги… Может, попробовать с ней по-человечески поговорить? Может, удастся?»
Допив пиво, Витенька подошёл к проспекту и осторожно всмотрелся вдаль. Теперь Алина сидела одна у перехода и, покачиваясь, глядела в одну точку. «Рискну!» — решил Витенька и вторично пересёк ночную площадь.
— Тошно тебе? — спросил он, осторожно подойдя сбоку.
— Угадал. Тошно, — ответила Алина, не меняя позы.
— Знаешь, я ведь вижу, что тебе нет дела до меня и до сестры. Я знаю, что тебе не поверили тогда, в прошлом году. А ведь всё было, как ты сказала, тебя изнасиловать хотели. И теперь ты мстишь.
— Какая месть, о чём ты? Пацан, что ты вообще знаешь о том, что чувствует девчонка, когда один козёл ей заламывает руки, так что синяки потом месяц не проходят, а второй раздевает догола — и тут они оба валятся в разные стороны, потому что говно, которое они себе вкололи, начало действовать? А потом, когда ты по-идиотски плачешь и смеёшься, пытаясь рассказать родителям, что произошло, они тебя записывают в сумасшедшие, потому что это проще, чем поверить, что двое наркоманов пытались отыметь их доченьку прямо на дискотеке! Знаешь, что может чувствовать девчонка, пережившая всё это? Да я просто умереть хочу, понял? Я хочу умереть! И ты ни хрена не можешь знать об этом!
— Представь, могу. Три месяца назад меня едва откачали после попытки самоубийства.
Алина перевела взгляд на Витеньку.
— Почему ты не умер?
— Слишком быстро приехала «скорая».
— А может, ты специально не умер? Попугать хотел?
— Нет, правда, собирался умереть. Во всяком случае, жить желания не было.
— Чёрт, ну и о чём мне с тобой говорить, если ты такой умный, а у меня всё так плохо? Я вот и водку пила, и всякую другую хрень — не становится лучше, и всё. Может, я совсем пальцем деланная, если меня ничего не торкает?
«Таблетки! Эликсир хорошего настроения! — вспомнил Витенька. — Павел сказал, что это любую развеселит!»
— Слушай, у меня, кажется, есть то, что тебе улучшит настроение. Мне сказали, это должно помочь.
— Что? Топор, что ли?
— Да нет, таблетки какие-то.
— Ну, давай свои таблетки. Мне сейчас что таблетки, что топор, фиолетово.
— Они дома у меня лежат. В десяти минутах ходьбы.
— Ну, пошли домой. Вдруг реально поможет…
Всю дорогу они молчали. Витенька плохо помнил свой разговор с Павлом о действии вещества. «А ведь он что-то ещё говорил. Что же он сказал… А, вспомнил! Что если баба не даёт, значит, она грустная. Врёт, конечно, женщины не так просто устроены. Ну а если не врёт? Если повезёт?» — шевельнулась пьяная мысль. Взглянув на свою спутницу, Витенька понял, что не мечтать о сексе с ней не может. Да почему бы и не помечтать? Очень уж маловероятным казалось, что выпив какое-то дурацкое зелье, Алина воспылает чувством к первому попавшемуся мужчине, да ещё любовнику своей сестры.
Найдя в холодильнике платок, Витенька протянул одну из таблеток девочке. Запив её стаканом воды, Алина прислонилась к подоконнику и закурила. «Наверное, минут через двадцать начнёт действовать», — подумал Витенька.
— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросил он.
— Что тебе ещё рассказать? Как я сижу каждый вечер у метро, пью пиво с нашей компанией и веселю прохожих? Знаешь, у меня даже подружки нет. И парня нет. Хотя был один случай этим летом. Поехали к Катьке — ну, есть у нас одна такая, эмо — поехали на дачу, в общем. Мы с ней, ещё двое пацанов. Напились, легли на диван, смеёмся. Ну, секса, конечно, никакого не было. Потом Катька заходит. И что-то такое говорит. Забыла. Сейчас вспомню…
Вспомнить не получалось. Алина замолкла.
— Ну как, чувствуешь что-нибудь? — спросил Витенька.
Вместо ответа Алина посмотрела на него бессмысленным взглядом и глупо захихикала.
— Я На-настя… На-на-на… — сквозь смех пробормотала она и, уронив сигарету, бросилась к Витеньке на шею.
«Только не это! Только не это!» — перепугался Витенька, но руки, не слушаясь, сами искали под одеждой Алины всё самое интригующее и вожделенное. Прервав поцелуй, девочка побежала в комнату, по дороге срывая с себя одежду. «Всё равно завтра она ничего не вспомнит», — подумал Витенька и сдался.

11.

Утром после сеанса борьбы с депрессией у Алины страшно болела голова. Вместо того чтобы идти в школу, пришлось весь день лежать на кровати, вскакивая только для того, чтобы добежать до туалета. Списав всё на похмелье, она, впрочем, хорошо помнила, что таблетка самым волшебным образом подняла настроение и заставила чувствовать себя раскрепощённой, обаятельной и неотразимой, а уж секс в таком состоянии оказался и вовсе лучшим в жизни. «Вот это лекарство! — думала Алина. — Оказывается, можно одним махом снять все проблемы и понравиться даже такому взрослому и опытному мужчине, как Витя. Жаль, конечно, что он уже Настюхин жених, ну ничего, один раз не считается. Да мы ей и не скажем!»
К вечеру следующего дня ей стало легче, неприятные последствия ушли на второй план. Мысли были заняты только одним: узнать, что это за чудесное лекарство, и приобрести его сразу побольше. Рано утром, едва проснувшись, Алина приехала к Витеньке на работу.
— У тебя, кажется, ещё таблетка есть, — закричала она Витеньке, едва подойдя к ларьку.
— Ну да, есть.
— Дашь?
— А щёки не треснут?
Алина изумлённо посмотрела на Витеньку. Такого ответа она не ожидала, и отказ привёл её в бешенство.
— А что такое вдруг случилось? Ты мне вроде вчера так хотел добра, а теперь, когда мне что-то по-настоящему помогло, жадничаешь!
— Ты, между прочим, с парнем своей сестры переспала. И, кстати, это не вчера было, а позавчера.
«Чёрт! Мне нужна эта таблетка, а я даже названия не знаю!» — выругалась про себя Алина. «И вообще, чем я рискую? По-моему, нет особой разницы, поступаешь ты плохо один раз или дважды. К тому же, я только один раз, последний!» — мысленно простила она себя, решившись быть готовой на всё.
— Я ещё раз с тобой пересплю, если таблетку дашь. Я не девственница, как ты мог заметить, мне не сложно. Ну, пожалуйста! Разве тебе позавчера не понравилось?
— Тебя совесть не мучает?
— Не больше, чем тебя! Святой нашёлся — сам же Насте и изменил! Кстати, если хочешь знать, я могу всё сестре рассказать. Что ты меня напоил и отымел.
— Да кто тебе поверит! Она же тебя ненавидит и скажет, что ты сама во всём виновата.
— Мне, может, и не поверит. А моим трусикам, которыми ты с меня сперму вытирал, поверит. И моим несовершеннолетним пятнадцати годам. Так ты дашь таблетку, или я к папе с мамой вместо сестры иду?
Выхода не было.
— Ладно. Один раз. Всё равно у меня больше нет.
— О, рыцарь, я тебя почти люблю! — закричала Алина и поцеловала Витеньку в губы.
Отпросившись с работы, Витенька уехал вместе с Алиной сразу после обеда. Не приехал он и на следующий день. Вынужденный работать больше обычного Павел уже начинал злиться, но тут в ларёк зашёл невыспавшийся Витенька.
— Что у тебя за видок, философ? — раздражённо спросил компаньон.
— Превратности судьбы, — грустно ответил Витенька и уставился в пол, — у меня к тебе есть одна просьба. Если выполнишь, отработаю за тебя хоть всю неделю.
— Ха, да ты и так за меня отработаешь всю неделю! Ладно, что за просьба-то?
— Расскажи, откуда ты берёшь те таблетки?
Павел захохотал.
— Помогло, значит? Я же говорил! Давай, записывай телефон, скажешь, что от меня.
Начиная с октября, жизнь Витеньки раскололась на две странные реальности. В одной из них Юрий Сергеевич вечерами на кухне пил чай с бергамотом, объясняя Витеньке что-то про виды собственности, налоги, аренду, ежеквартальную отчётность и другие слагаемые любого предприятия. Витенька вёл конспекты и делал расчеты, прикидывая, какие документы нужно собрать и какие инстанции обойти. Потом приходила Настя, и Витенька запирался с ней на час или два в комнате, стараясь не думать о неприятной складке на подбородке и о том, что в постели девушка застенчива и неумела.
В другой реальности была квартира с запахом смерти, невменяемая Алина, для которой теперь, боясь огласки, Витенька сам доставал наркотики, тратя на это немалую часть своей зарплаты. Никакие убеждения, разговоры не помогали: Алина не верила, что таблетки представляют опасность и считала, что без них она снова станет несчастной. Правда, вскоре эффект от приёма препарата уменьшился и, чтобы испытывать прежнее удовольствие, девушка увеличила дозу. Теперь она принимала таблетки примерно раз в неделю.
Под действием наркотика Алина была похожа на сумасшедшую: бормотала одно и то же, смеялась над чем-то, прыгала голая по комнате, неуклюже натыкалась на мебель. У неё повышалась температура, как у горячечной, и Витенька старался следить, чтобы рядом с Алиной была вода. Набесившись, она могла выпить сразу большую бутылку.
Витенька смотрел на всё это с ужасом, но в постели девочка вознаграждала его за всё — и за страх, и за «дурь». Через несколько часов Алину слегка отпускало, и она валилась на кровать, жуя простыню, измазанную спермой и рвотой. Витенька пристраивался сзади и кончал ещё один, последний разик. На этом свидание можно было считать законченным. Сходив в душ, Витенька заставлял Алину одеться и выставлял её из дома, после чего уходил к Насте.
— Ты такой красивый, ослепительно светишься жёлтым, розовым и зелёным светом, — рассказывала о своих ощущениях Алина — я люблю танцевать с тобой в бальном платье… я так талантлива с тобой, я так люблю шутить и смеяться твоим шуткам…меня просто уносит, я реально летаю, как ведьма на метле! Как я могла раньше жить без этого? Но я не могу вспомнить, какой сейчас месяц. Это важно?... А ещё мне страшно по ночам, спаси меня, спаси, спаси!
Витенька не отвечал. «Лучше ей не знать, как это выглядит со стороны», — думал он. Что делать дальше, он просто не знал. Разорвать отношения ни с той, ни с другой девушкой Витенька не мог и старался хотя бы выполнять все их желания. Но ощущения от этого были самые неприятные: Настю он уже не любил, а Алина, хоть и возбуждала, вызывала у него панический ужас.
Как-то во время смены он всё рассказал Павлу, надеясь, что он что-нибудь придумает или подскажет.
— Ну ты даёшь, чувак! — грубо ответил Павел, любивший внешние эффекты. — Мне казалось, ты умный, а тебя, получается, в психушке не долечили. Ты чем вообще думал, когда наркоту малолетке давал? Ты вообще понимаешь, что тебе светит сразу две статьи?
— Я не знал, что это наркотики. Ты же не объяснил.
— А я что, должен был тебе химическую формулу метамфетамина сказать? И вообще, я же говорил о взрослых бабах. А эта твоя, мелкая, небось, и от бутылки пива улетает.
— Так я ж тебе говорю, я не знал! А теперь вообще не пойму, что делать.
— А ничего ты не сделаешь. После первого раза ты ещё мог под дурачка сыграть, прийти к своей девице с повинной и красиво расстаться. Ну, или, наоборот, со скандалом — но, во всяком случае, в милицию её родоки, скорее всего, не пошли бы. А если бы ты совсем по уму сделал бы, то потянул бы время, и через несколько дней даже экспертиза ничего бы не доказала. Эту твою Алину снова бы записали в фантазёрки, и всё.
— А теперь?
— А теперь ты сделал из девчонки наркоманку и спишь одновременно с ней и с её сестрой, только и всего. Короче, вляпался ты по полной программе. Любой суд отправит тебя на зону, а там таких как ты, насколько я знаю, не любят.
Витенька почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы.
— И сколько мне дадут?
— Что я, прокурор что ли? Погоди минуту, сейчас узнаю.
Павлу хватило пары минут, чтобы дойти до соседнего павильона, торгующего книгами, и попросить с возвратом новое издание Уголовного кодекса РФ.
— Вот, слушай. Статья двести тридцатая: склонение к потреблению наркотических средств или психотропных веществ. Деяние, совершенное в отношении заведомо несовершеннолетнего наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет. Понял? А вот второе. Статья сто тридцать четвёртая: половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на срок до четырех лет. Сколько в сумме получается?
— Сколько?
— От семи до одиннадцати лет лишения свободы.
— Что?! — Витенька уткнулся в стол и зарыдал.
— Ну-ка, быстро отвали отсюда, — зашипел Павел, — всех клиентов распугаешь!
Встав с табуретки, Витенька рухнул в угол и уткнулся головой в сложенные на коленях руки. Плечи его тряслись — он не то плакал, не то хохотал.
«Зря я так с ним, — подумал Павел. — Всё-таки он совсем ещё пацан».
— Ладно, хватит ныть — авось пронесёт. Если твоя Алина будет брать наркоту у кого-нибудь ещё, напрямую, то ей уже не надо будет спать с тобой. Вдруг ей придёт в голову сесть на иглу и уйти из дома? Найти там сутенёра какого-нибудь, что ли…
— Какой же ты всё-таки урод, — произнёс Витенька, подняв заплаканные глаза.
— Чего?
— Урод, говорю! Она же умрёт!
— А тебе какое дело? Ты же сидишь и думаешь, как бы не попасть в тюрьму, а на девчонку тебе наплевать. К тому же, что это вдруг тебя стала пугать смерть? Ты ещё недавно пытался покончить с собой!
Не ответив, Витенька уставился в одну точку. «Какой бы урод он ни был, а сказать мне нечего — я же завишу от него. Придётся как-то самому разбираться, а то ещё один такой разговор, и не будет ни работы, ни таблеток».
— Пойду, покурю, — сказал он и вышел из павильона.
«Всё-таки как я ненавижу, когда он дёргает пальцами! Нервный, прямо как тёлка во время месячных», — угрюмо думал Павел, вертя в руках авторучку.

12.

После разговора с Павлом Витенька окончательно понял, что расставание с первой женой — сущая безделица по сравнению с надвигающейся катастрофой. Для того чтобы не погубить себя, нужно было приложить усилия, придумать нестандартный ход или хотя бы просто успокоиться, но ничего этого Витенька сделать не мог. Все его мысли сводились к необходимости анонимного и тайного лечения от наркомании, но для этого, в первую очередь, нужно было согласие самой Алины. То, что корень проблемы может быть иной, Витенька не догадывался.
Как-то вечером он попытался поговорить с Алиной, объяснить ей, что таблетки, которые она принимает, оказались тяжёлым наркотиком, и теперь она, испытывая зависимость от них, находится под постоянной угрозой смерти. Выслушав эту продуманную и чрезвычайно логичную речь, Алина захохотала:
— Чувак, я что-то не догнала, что это за детский сад — «таблетки оказались наркотиками»? Типа, ты не знал, что это за таблетки, ни в чём не виноват, больше так не будешь и всё такое? Да ты же ничего не понял! Ты так ничего и не понял!
— Что я должен был понять, детка?
— Что больше всего на свете Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ. А перед этим успеть испытать весь кайф, которого ты хочешь меня лишить. И ещё. Детка — это у нас ты, а не я.
Витенька шумно сглотнул слюну. Готовясь к разговору, он так и не решил, что делать, если рациональные доводы на Алину не подействуют. Хотя чего ещё можно ожидать при почти разрушенном сознании, да ещё от девочки, зелёного подростка, носящего идиотскую мешковатую одежду, изрисованную черепами? Проследив за взглядом собеседника, Алина резко тряхнула головой.
— Чего ты боишься, кролик? Смерти? Скажи мне!
— Да, — ответил Витенька, чувствуя, что не может соврать.
— Посмотри на меня, чувак. Что это?
— Твоя коса.
— Так вот, увидел один раз — запомни покрепче. Старуха с косой — это для взрослых, а за детьми приходит девочка с косой. Я создана специально для тебя, понял?
«Чёрт, это уже больше не фильм ужасов, это, скорее, какой-то фарс. И всё это происходит со мной, в реальной жизни! Что она хочет мне доказать? Что её всё устраивает, и она не желает ничего менять?». Глядя на Алину, Витенька постепенно привыкал к тому, что уже ничего не сможет поделать. Это было легче, чем поверить, что находящийся рядом с ним человек действительно чувствует себя одиноким, несчастным, больным и ждёт смерти как избавления.
Вскоре после Нового Года Настя предложила Витеньке пожениться. К этому времени ему не хватало средств даже на проезд в метро, и он согласился. Все его расходы теперь оплачивали родители Насти, не подозревающие, куда деваются их деньги.
Алина тем временем деградировала буквально на глазах. Проблемы с памятью у неё усиливались с каждым днём, в школе она сидела за партой, не понимая ни слова. У неё часто потели ладони, тряслись руки, иногда она без причины начинала плакать. Сверстники стали считать её сумасшедшей и совсем перестали общаться — да она и сама не стремилась ничего о себе рассказывать бывшим товарищам. Иногда Алина ходила по детским площадкам и пыталась тайком разговаривать о чём-то с маленькими детьми, пока её не прогоняли взрослые. Вечером она отправлялась к переходу метро, садилась на парапет и долго смотрела куда-то вперёд, не говоря ни слова. Отсюда-то её и забирал Витенька, возвращаясь домой после работы.
В семье всё ещё ни о чём не догадывались, выдвигая привычные предположения о сложностях взросления и подростковых депрессиях. На все вопросы редко появляющаяся дома Алина отвечала односложно или не отвечала вовсе. Как и прежде, Настя побаивалась сестру — это мешало ей всмотреться внимательнее.
— Ты заметил, как поменялась сестра, выйдя после каникул в школу? Почти не хулиганит больше, гадостей не делает. Только какая-то нервная стала, раздражительная, словно вся злость внутрь ушла. И грустная очень. Я не знаю, плохо это или хорошо. Может, она просто взрослеет?
— Может, взрослеет, — ответил Витенька.
— Знаешь, я немного волнуюсь за неё. Сестра как-никак.
«Волновалась бы по-настоящему, не была бы такой дурой», — думал Витенька, уже не смущаясь возрастающей неприязни к своей невесте.
Приближалась дата свадьбы, которую решили назначить после Пасхи. Витенька покорно согласился жить с молодой женой в своей старой квартире. «Сделаем хороший ремонт, и ты забудешь всё плохое», — успокаивала его Настя, чувствуя, что её любимый чего-то боится. Витенька не знал наверняка, но догадывался, что девушка рано или поздно захочет сделать дубликат ключей от квартиры, чтобы начать ремонт самостоятельно или хотя бы решить, с чего начинать. Никаких надежд на поддержание равновесия больше не было.
Как-то Юрий Сергеевич предложил Витеньке прогуляться вдвоём по улице и обсудить дальнейшие планы.
— Не совсем удобно лезть в твою жизнь, но я отдаю тебе в жёны свою дочь, а значит это и моё дело, — начал он несколько смущённо, — я уж не знаю, что именно произошло у тебя с первой женой, но наверняка дело было в том, что вам не хватило помощи взрослых. Её родители жили далеко от Москвы, твой отец с вами вообще не общался — вот и получилось, что вам просто вовремя не помогли решить конфликт, а потом стало поздно. Я хочу тебе сказать, что мы с Настиной мамой вас не оставим. Можешь смело ко мне обратиться с любой проблемой, даже если тебе кажется, что в жизни произошла катастрофа и ничего изменить к лучшему уже невозможно. Я помню себя в твоём возрасте, мне часто так казалось.
Испытав острый приступ стыда, Витенька почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, но сумел сдержать себя.
— Неужели это возможно, когда происходит полная катастрофа, полное крушение?
— Возможно. Это я точно знаю. В жизни нашей семьи были ситуации, когда казалось, что невозможно справиться с бедой. Была угроза жизни мне, дочерям. Но самое тяжёлое уже позади, потому что самое тяжёлое — это страх. Мне уже почти пятьдесят, я много повидал, и ничто не выбьет меня из колеи.
— Хорошо, предположим, у нас будет какая-нибудь проблема, а виновен в этом буду один я. Тогда как? Чаще всего в таких случаях родители становятся на сторону своего ребёнка. Да и я считаю это нормальным.
— Ты для меня уже почти сын, поэтому я прощу тебе всё что угодно. Главное, чтобы ты любил Настю и заботился о ней. А я постараюсь сделать так, чтобы она тебя простила. Смертных грехов не так много — надеюсь, ты ещё слишком молод, чтобы знать о них что-нибудь…
Вернувшись домой, Витенька что-то пробормотал о некупленных сигаретах и вылетел обратно на улицу. «Ни один человек в такой ситуации не простит, это невозможно!» Витенька разговаривал вслух сам с собой, уже не скрывая отчаяния и не заботясь о реакции редких прохожих. Ноги сами несли его в аптеку, популярную среди азиатских дворников.
«Странный он всё-таки какой-то, вылетел как ошпаренный, — думал Юрий Сергеевич, допивая в одиночестве свой вечерний чай. — Может, не стоило ему напоминать о первом браке? Задел, получается, незажившую рану».
Вечером, после очередного постельного безумства, Алина не стала, как обычно, жевать простыню — вместо этого она резко откинулась назад и, закатив глаза, замерла. Как обычно, когда она чувствовала себя плохо, Витенька попытался напоить её водой, но на этот раз ничего не получилось: девочка была без сознания. «Неужели всё? — думал он, глядя на тонкую руку, свешивающуюся с кровати. — Надо её одеть хотя бы, что ли…». Почему-то Витенька не допускал мысли о том, что Алина всё ещё может быть живой и для спасения её жизни достаточно набрать телефон «скорой». В тот момент он думал лишь о том, как бы скрыть следы занятий сексом до того, как будет найдено тело девочки, и таким образом хоть как-то попытаться сохранить свою репутацию в глазах её родителей.
Ожидаемый уже несколько дней звук поворота ключа в замочной скважине раздался через несколько минут. Услышав его, Витенька не удивился и не испугался. Оставив в кровати полураздетую Алину, он спокойно вошёл в ванную и закрылся изнутри. «Как же всё нелепо совпало, — думал он. — Настя дура; сначала она не поймёт, что я в ванной, а потом просто не сумеет открыть дверь снаружи». Включив карманный фонарик, он достал из-под раковины припасённый на чёрный день феназепам. «Логика жизни подходит к концу», — подумал Витенька заготовленную заранее фразу и проглотил таблетки.
— Аля!!! — послышался из-за двери истошный вопль ужаса.
Витенька отчётливо почувствовал, как его сердце прокалывают длинной сапожной иглой. Сидя на краешке ванной, он представлял, как перед Настиными глазами проплывает раскадровка последних месяцев жизни, как всё чётче и чётче вырисовывается неизбежная, смертоносная триада — преступление, преступник и жертва — та самая с детства знакомая девочка, которую она сама ещё недавно сама почти ненавидела. «Что я наделал! — прошептал Витенька, но слова казались бессмысленными. - Я же не хотел! Я вообще ничего этого не хотел! Что, что я теперь скажу там, на небесах?» Испугавшись своей вины, Витенька уронил карманный фонарик, чем выдал своё присутствие в квартире.
— Лучше бы ты умер в тот день! Лучше бы ты умер! — кричала Настя, бьющаяся в конвульсиях у закрытой двери ванной.
Тем временем таблетки начали действовать, и Витеньке показалось, что свет фонаря как-то потускнел. «Чёрный день, — успел подумать он, сползая с края ванной, — чёрный день…»

13.

За зиму Роману с Юлей удалось упорядочить быт молодой семьи: теперь у них находилось время и на ребёнка, и друг на друга. Готовая отказаться от работы в любой момент, к концу зимы Юля поняла, что у неё всё-таки найдутся время, силы и желание на новый свадебный сезон, и договорилась с Викой о сотрудничестве. Если её что-то и огорчало, то только неожиданные изменения в устоявшемся Варином расписании, когда приходилось либо ждать, либо мчаться сломя голову на машине в другой конец города.
В пятницу утром Варю надо было везти на машине домой к физиотерапевту, который почему-то не мог, против обыкновения, приехать сам. Посмотрев на бумажку с адресом, Юля сразу же испытала отвращение: это был соседний дом с местом жительства бывшего мужа.
— Ну как такое может произойти? — призналась она Роману. — Я уже надеялась, что больше никогда не попаду в это место.
— Да ладно, не бойся. Просто теперь у тебя этот район будет ассоциироваться не с замужеством, а с физиотерапией. А потом ты и вовсе забудешь, что когда-то там жила.
«Забудешь такое, как же», — угрюмо думала Юля, не ожидавшая ничего хорошего от поездки в пыльный и не по-весеннему жаркий день.
Неприятности начались сразу: на первом же крупном перекрестке машина попала в пробку, в которой пришлось простоять минут сорок. От усталости и скуки Варя начала капризничать – то просила дать ей какие-то игрушки, то купить мороженого. «Бедная девочка, за что тебе такое наказание», — думала Юля, но вскоре пробка закончилась и перед машиной открылся поворот на хорошо знакомую улицу. «Только бы не встретиться! Если он меня заметит, наверняка из принципа испортит весь день».
У знакомого и ненавистного подъезда, как и полгода назад, стояла скорая помощь. Не на шутку испугавшись, Юля резко прижалась к обочине и замерла, глядя на крыльцо. Проносившаяся перед глазами неторопливая реальность казалось не то кинофильмом, не то его съёмкой.
На скамейки возле окон первого этажа какие-то, по-видимому, случайные люди пытались привести в чувство бьющуюся в истерике женщину. Где-то на окраине сознания Юли пронеслось, что она совсем молода, и если присмотреться, ей можно дать не больше двадцати лет…
— Нет, это не он, — рассуждала она полушёпотом, — нет, это точно не он. Он же всё-таки не законченный дурак. Ведь он должен знать, что в первый раз не умер лишь потому, что большие дозы таблеток слипаются друг с другом в желудке и не растворяются…
Из двери подъезда показались носилки с лежащим на них телом. Не имея возможности что-либо разглядеть, Юля почему-то вдруг отчётливо поняла, что это может быть только он, Витенька, и что она сама оказалась здесь в этот момент не случайно, а по прихоти какой-то потусторонней высшей логики.
— Мама, мне страшно, поехали отсюда! — попросила Варя, но ошеломлённая Юля пропустила её слова мимо ушей, продолжая бдительно наблюдать за происходящим возле дома.
Тут же из подъезда стали выносить вторые носилки. «Нет, это точно не он, — попыталась уговорить себя Юля. — Вряд ли ему удалось бы утащить кого-то вслед за собой». Открыв двери реанимационного фургона, люди в белых халатах повернули носилки так, что Юля увидела на них девочку-подростка с длинной чёрной косой. Одновременно со стороны двора подъехала вторая машина скорой помощи; санитары развернули носилки, оставшиеся было на улице. Узнав Витеньку, Юля вскрикнула.
— Мама, мама, мамочка! — закричала не на шутку испуганная Варя. — Я не хочу больше здесь быть! Поедем отсюда, пожалуйста!
«Боже мой! Что же это я? Надо уезжать скорее, как можно скорее!». Поборов оцепенение, Юля повернула руль и нажала педаль газа.
Остаток дня Варя была подчёркнуто послушной. Юля же, потрясённая увиденным, никак не могла прийти в себя, говорила с физиотерапевтом невпопад и наверняка не запомнила бы ни слова, если бы ей не написали всё самое важное на листке бумаги. Возвращаясь, она старалась фиксировать внимание на спидометре и не разгоняться. «Не хватало ещё врезаться в кого-нибудь в таком состоянии», — думала Юля. Варя сидела на заднем сиденье, в детском автокресле, пристёгнутая по всем правилам, и вертела в руках пластмассовую лошадку. За окном лил по-весеннему яростный дождь, слышались раскаты грома.
— Мама, а те больные, за которыми приехала скорая помощь — ведь они не умрут, да? — спросила Варя, когда машина остановилась на светофоре.
— Не умрут, — ответила Юля, — их вылечат, и они проживут долгую, счастливую жизнь.
— И та больная девочка на носилках не умрёт?
— Не умрёт.
— Как хорошо! Получается, моё главное желание сбудется…
— Какое такое желание?
— Ну, просто понимаешь, однажды, когда я гуляла на площадке, ко мне подошла эта самая девочка с косой и села рядом. Ну, и она спросила меня, что если бы она сумела выполнить одно моё желание, то что бы я загадала?
— И что ты ей ответила?
— А я сказала, что хочу, чтобы все люди, которых я встречу, были здоровы и не умирали от всяких болезней и несчастных случаев, а только от старости. И она сказала, что если я буду хорошей и буду всех любить, то моё желание сбудется. А потом ушла, грустная. И я всё думала: неужели я загадала что-то не то?
— Ты загадала самое лучшее желание, Варя, — пробормотала Юля сквозь слёзы, — и теперь оно исполнилось.
— Ух ты! Так это получается, что я всех спасла?
— Да, получается, ты всех спасла.
— Вот это класс! Слушай, мам, а давай поедем скорее домой, надо же ещё папе рассказать!
Дождь заканчивался. Первые после грозы лучи осветили асфальт, разбросав по дороге яркие солнечные блики, и колонна машин двигалась вперёд по проспекту навстречу ярко-синим разрывам меж тучами. «Господи, спасибо тебе за всё…», — подумала Юля.