1.

Когда Маша родилась, её родителям, как многодетной семье, дали трёхкомнатную квартиру в сталинском доме. Вскоре два старших брата выросли и поселились со своими семьями в Подмосковье, а родители, пропадавшие до этого с утра до вечера на работе, вышли на пенсию и стали проводить своё время в гостях у внуков. Так в квартире, бывшей предметом стольких ожиданий и надежд, осталась лишь одна жительница — тихая, застенчивая девушка, с младших классов школы предоставленная самой себе.
Подолгу оставаясь одни, люди ведут себя по-разному. Большинство — борются с тишиной, включая радио, телевизор, или просто открывая окно, а если совсем худо, разговаривают вслух сами с собой. Но Маша не стала ничего этого делать. Она просто перестала разговаривать.
Нет, она не была немой — она просто не любила слова, произнесённые вслух. Если к ней обращались, и ей было что ответить, она отвечала. Всем, однако, бросалось в глаза, что Маша не начинает разговор первой. Подойдя к окну и глядя на старый двор, девочка думала о том, что хотела бы стать маленькой птичкой — но не для того, чтобы уметь летать, а для того, чтобы никто не требовал лишних слов.
Всё невысказанное Маша воплощала в стихах, которые сочиняла по нескольку в день — сначала неумелых и скучных, но год от году становящихся всё изысканнее и тоньше. Новые тетрадки со стихами Маша носила в сумке в школу, а старые забрасывала под кровать и забывала о них. Ни те, ни другие не интересовали ни её родителей, ни подруг, ни её саму — слишком много в этих строчках было одиночества и грусти. Зато ящик со своими детскими игрушками, спрятанный там же, под кроватью, Маша перебирала часто. Это было всё, что осталось от её ласкового детства, когда родители всё ещё бывали дома, а мир за окном был солнечным и дружелюбным, как ромашки на клумбе в центре двора.
В первые дни последнего класса школы Маша познакомилась с мальчиком, учившимся в параллельном классе и хорошо игравшим на гитаре; оказалось, что музыку, единственные на свете прекрасные звуки, можно извлекать на ощупь, вживую, а не слушать от безысходности синтетику радиостанций.
— Я тоже так хочу, — попросила однажды девочка, и все находящиеся рядом люди изумились, услышав звук её голоса.
Маша стала осваивать аккорды; за умением играть пришло и умение петь. В этом было что-то от игры, от «понарошку»: слова песен были чужими, и произносить их не было неприятно. Впрочем, Маша старалась выбирать такие песни, чтобы чувствовать с ними своё внутреннее согласие, созвучие, соучастие. В этих случаях её голос звучал так искренне и сильно, что уже словно не принадлежал ей.
Семнадцатилетнему гитаристу нравилась молчаливая девочка с невыразительным лицом: яркие и гордые ровесницы казались по сравнению с ней слишком требовательными и ненадёжными. Уроки переросли в свидания. Маша испытывала благодарность, уважение, что угодно, кроме любви, и не почувствовала ничего волнующего даже во время первого секса. Мучить друг друга не было смысла, и к началу весны уроки прекратились.
К этому времени Маша перестала приходить домой после уроков. Вместо этого она бродила по городу с гитарой, тщательно повторяя в своих маршрутах сюжеты любимых песен, написанных женщинами, которые так же, как и она, не очень любили разговаривать, но очень любили петь. Получив в подарок от братьев старый плэйер, теперь она часто слушала Яну Дягилеву:

А мы пойдем с тобою, погуляем по трамвайным рельсам,
Посидим на трубах у начала кольцевой дороги.

Иногда Маша замечала в переходах молодых ребят, которые совсем не умели играть и петь, но пытались собирать с прохожих деньги. Маше не нравилось, что заработанное они тратили на выпивку, но выступать для публики казалось интересным делом, и, выбрав место на Чистых прудах, девушка решила стать уличным музыкантом.
Расчехлив гитару, Маша ставила рядом коробку и пела любимые песни. Денег бросали мало, но они были нужны только на покупку новых записей, и заработка Маше хватало. Алкоголики, бомжи и милиционеры относились снисходительно к школьнице выпускного класса. Подростки быстро запомнили её в лицо и часто называли за глаза Янкой. Маша не слушала разговоры за спиной, но, если к ней подходили, иногда знакомилась с такими же, как она, прохожими. Образовав постоянный круг слушателей, они стали приходить в то же место и время, что и Маша.
Летом по настоянию родителей Маша поступила в педагогический институт, но учёба для неё была только поводом для того, чтобы не появляться дома. После занятий она ехала на Чистые Пруды или на Арбат, зная, что там её всегда ждут люди, понятные без слов.
С холодами компания переместилась на лестницы ближайших подъездов. Там-то Маша и нашла свою первую настоящую любовь — человека лет двадцати пяти, которого она так и называла — Человек. Она не знала, кто он, не понимала его слов и реакций, не поинтересовалась даже его именем — просто замкнула на нём свою нервную систему и органы чувств, перестав жить посторонними явлениями. Не умея сказать о любви, Маша пела ему словами ещё одной понятной ей женщины — Веры Матвеевой:

Я в дом войду уставшей,
похожей на вопрос,
но чуточку грустней...
И две зелёных чашки
поставлю на поднос:
тебе и мне, тебе и мне…

Они стали встречаться — чаще всего у Маши. Человек говорил мало и путано, но она поняла главное: в нём, как и в ней, живёт какая-то неутолённая боль, за которую необходимо платить, взяв всю вину на себя. Иногда Человек начинал что-то требовать, на что-то обижаться. Маша кротко подчинялась его капризам — она и не была никогда другой. Но Человеку этого было мало, и однажды, во время мгновенно вспыхнувшей ссоры, прямо на глазах Маши он выбросился из окна. Внизу был прекрасно видимый с третьего этажа сугроб снега: ничем не рискуя, человек не получил никаких повреждений. Поэтому в больницу его не увезли. В больницу увезли Машу.
Вместо редкого пива в жизни Маши появились регулярные антидепрессанты. Всё, что она писала, так или иначе, относилось к потере любимого человека и своей вине за эту потерю. Засыпать около злополучного окна она была уже не в состоянии, и поэтому переехала в бывшую комнату старшего брата.
Чтобы как-то ободрить девушку, друзья посоветовали Маше принять участие в Конкурсе Рождественской песни. Там она потерпела фиаско: тексты, посвящённые Любви, но лишённые напускной религиозной символики, были не к месту. Маше позволили из жалости исполнить три песни со сцены, после чего сухо сообщили, что на следующий этап конкурса она не прошла. Не удивившись и не огорчившись, Маша молча направилась к выходу из зала, но у самых дверей её окликнули.
— Девушка, Вы выступаете где-нибудь? На Ваши концерты можно попасть?
Оглянувшись, Маша увидела длинноволосого молодого человека в щёгольском пальто и берете. Было непонятно, как и зачем он вообще попал на православный фестиваль.
Маша вежливо поздоровалась и рассказала, что ей нравится петь песни на улице, но сейчас зима, и подолгу находиться на воздухе холодно. Мужчина представился Антоном и рассказал, что создаёт с единомышленниками литературный альманах, в котором хорошо смотрелись бы тексты Машиных песен. «Лучше что-то делать, чем ничего не делать», — подумала Маша и согласилась участвовать в предприятии. Для передачи текстов они договорились встретиться на следующий день в шесть вечера у памятника Кириллу и Мефодию.
Антон встретил Машу пьяным и возбуждённым.
— Привет! У меня такое ощущение, что я сегодня влюбился, но ещё не знаю, в кого. Наверное, не в тебя. Стоял тут и думал о том, что сейчас сюда обязательно должна прийти девушка, которую я ищу, о которой мечтаю!
— Не пришла?
— Нет. Она пошла сегодня другой дорогой, — ответил он, нервно вертя в руках папку с какими-то бумагами.
Маша почувствовала доверие к новому знакомому. «Он говорит так бредово и непоследовательно — явно первое, что пришло ему в голову. При такой речи невозможно врать. Во всяком случае, врать стратегически, на перспективу», — такова была её логика.
Они направились в сторону Яузы. По дороге Антон рассказывал, что настоящее искусство невозможно без эмпатии, сопереживания, и поэтому любое произведение лучше создавать в небольшом кружке творческих людей, близких тебе по духу. Так как Антон жил один, кружок собирался у него дома. Те, кому было некуда торопиться, не покидали дом неделями.
По Большому Устьинскому мосту двигалась колонна военных грузовиков, возвращающаяся в Подмосковье после праздника Российской армии. Усталые и замёрзшие, простоявшие весь день в оцеплении солдаты угрюмо смотрели из-под брезентовых навесов на вечерний и совсем непраздничный город. Остановившись на светофоре, Маша думала о том, что лучше убежища от реальности, чем стихи, в её ситуации не найти.
— Я хочу к тебе в гости.
— Поехали. Тебе понравится, мы живём интересно, — говорил Антон.
Достав из кармана мобильник, Маша набрала номер матери.
— Привет. Я уеду на две недели или дольше.
Зная, что больше ничего из молчаливой дочери вытянуть не удастся, Машина мать попросила хотя бы время от времени звонить и, по возможности, не прогуливать институт.
— Да, — кратко ответила Маша и прервала вызов.

2.

Обитатели квартиры называли себя Коммуной, но на коммуну это похоже не было: люди жили, подчиняясь своему лидеру и установленной им дисциплине. «Антон лучше всех знает, как нас освободить», — то ли в шутку, то ли всерьёз говорили они. Ко всему, что находилось за пределами Коммуны, отношение было, в основном, ироничное: страна в обиходе именовалась Большой Землёй, президент страны — Большим Братом, город — Большими Васюками, и так далее. Антона же чаще всего именовали Командор, но это было не прозвище, а, скорее, формулировка взятой им на себя роли.
Курить в квартире не возбранялось, но обычно все выходили для этой цели в коридор к лифту. Там же решалось большинство организационных и творческих вопросов: что приготовить на ужин, и сколько есть денег; что лучше — ранние «Битлз» или ранние «Роллинг стоунз»; как говорил Заратустра; есть ли жизнь под Марсом, и тому подобное. Некоторые из жителей квартиры работали, другие попрошайничали, третьи наносили ненавязчивые визиты к щедрым родственникам. Всё это вместе позволяло хоть как-то поддерживать скромный быт Коммуны, и постоянное ощущение голода было не настолько сильным, чтобы отвлекать от высоких материй.
Как и все обитатели квартиры, Маша сразу же попала под обаяние Антона. Этот взбалмошный человек пытался найти себя в авангардном искусстве, киножурналистике, манифестациях анархо-синдикалистов, дважды неудачно был женат на боевых соратницах, одна из которых бежала от него ночью в поезде Екатеринбург — Новосибирск, а вторая спилась и была насильно возвращена в родительский дом. Со времени всех этих бурных событий минуло уже семь лет, и теперь Командор пытался понять, всё ли он получил от жизни, или что-то ещё осталось.
Круг друзей расширялся и постепенно расслаивался согласно иерархии симпатий Антона: кто-то был ближе, кто-то дальше, но обычно душевной теплоты ему не хватало, и тогда с Командором оставалась какая-нибудь из девушек. Он любил их всех, но не знал в точности, какую больше, и потому проявлял наибольшее внимание к той, которая оказывалась ближе в данный момент. Уводя очередную любовь в спальню, он был спокоен за судьбу Коммуны: все в квартире были его единомышленниками и союзниками, обездоленными и брошенными. Маленькая комната справа от ванной считалась хозяйской, и Антон жил в ней один, пребывая то в депрессии, то в творческом поиске, а чаще — и в том, и в другом одновременно.
Больше всего Антон любил какие-то короткие яркие моменты, которые надолго врезались в память сами по себе, без каких-то дальнейших последствий и логических выводов. Эти эпизоды напоминали снежинку, падающую на ладонь: красивая и совершенная, она таяла, но её было не жалко, так как следом уже спешила другая. Материальные ценности Антона волновали только перед покупкой пива, и то если только не хватало денег. Килька пряного посола с хрустящим на зубах льдом, накануне приобретённая им на Усачёвском рынке в счёт аспирантской стипендии, казалась наиболее удивительным и запоминающимся событием недели (тем более, что последовавшее за килькой пиво привело их весёлому дню, бессонной ночи и, наконец, отключке в местной пивной — вкупе с потерей любимого туристического рюкзака, в котором было так удобно сдавать бутылки).
В свой литературный альманах Командор включал одного автора за другим, и конца этому не было видно. Кроме этого вся коммуна занималась написанием романа-буриме под названием «Спонтанный текст». Открыв первую попавшуюся страницу, Маша прочла: «Эндогенный психоз на форзацах удушливых стен лохматил порыжевшую необходимость капремонта…». Некоторые фрагменты романа Антон зачитывал вечерами вслух под музыкальный аккомпанемент, но Маша старалась в такие моменты выходить в подъезд. Иногда к ней присоединялся молодой поэт Иван, любивший Командора крепкой мужской дружбой двух алкоголиков. Кроме Ивана и Маши, в квартире постоянно присутствовали институтский друг Антона Евгений и поэтесса Анна, приехавшая однажды в гости из Казани, да так и оставшаяся на месяц. Остальные коммунары с наступлением зимы разошлись по своим домам, обещая непременно вернуться, как только появится подходящий творческий повод.
Сын университетского профессора, Иван уже несколько лет почти не жил дома, без конца ночуя у друзей; у Командора он застревал на недели. Иван уже два года нигде не работал, но воспоминания о редакции газеты, где он крутился в качестве курьера, были так свежи, что он верил — а вслед за ним верили и все окружающие — что увольнение состоялось совсем недавно, и Иван со дня на день найдёт новую работу, более соответствующую его амбициям. Коротая время до этого светлого момента, молодой поэт без конца клянчил деньги у всех подряд, тратил их на выпивку, щедро ей делился и в глубине души считал, что живёт при коммунизме. Сдачи от этих денег, по слухам, хватало также на травку, но, боясь гнева хозяина квартиры, яростного противника наркотиков, эту часть жизни Иван тщательно скрывал. При Антоне поэт охотно уходил на второй план, создавая самое необходимое в жизни лидера — группу поддержки.
Иван без конца генерировал стихи, но, занятый пивом, обычно их не записывал. Единственной его темой было соединение в одном текст возвышенного и вульгарного — он даже никогда не менял рваные ритмы своих стихов и не напрягался больше, чем на три четверостишия:

Сенека не подписывает свои стихи
Их и так весь день распевает чернь,
Он берёт себе пива, идёт отдыхать на Пески,
Партию в карты составит ему Диоген.
На горизонте Адриатики плавает Архимед,
Ионическая ванна до самой Трои пуста,
Архитекторы отшвыривают свой инструмент
И берут себе без закуски три по полста.
На ночь Сенека закрывает дверной замок,
Стаскивает с головы потяжелевший от мыслей нимб…
До рассвета Сенека гуляет по прериям, становясь псом.
В соответствии с вышесказанным — чёрт бы с ним.

Было заманчиво избавиться от одиночества и приглушить тяжёлые воспоминания. Выходя на перекуры всё чаще и чаще, Маша позволила Ивану считать себя его девушкой.
У них были странные отношения — напоказ, с вызовом по отношению к окружающим — что, возможно, было единственным выходом в среде, делавшей уединение практически неосуществимым. Впрочем, одна из двух комнат считалась в вечернее время местом для свиданий, и тогда влюблённым старались не мешать, коротая время походами в магазин и приготовлением еды. Вечером, после ужина начиналась торопливая творческая жизнь. Под утро квартира заполнялась спящими нетрезвыми людьми — включая полы комнат и кухни, если посетителей собиралось лишком много.
С тех пор, как Маша перестала чувствовать хорошо в обстановке родного дома, её ощущения приятного рассыпались на множество примитивных промежуточных состояний, фиксируясь на которых, она могла чувствовать себя комфортно лишь какое-то время. Это были тепло, сытость, иногда секс (всё это она смогла найти в Коммуне), но самым важным было то, что при этом этого совершенно не требовалось прерывать интроспекцию: никто не требовал от Маши ничего сверх того, что она хотела бы дать, и она продолжала молчать. Включив несколько Машиных стихотворений в альманах, Командор больше не беспокоил её просьбами спеть или почитать стихи, позволив ей задуматься, наконец, о себе. В глубине души она понимала, что это — единственное, ради чего она пришла в Коммуну…
Иногда Маша звонила родителям. Беседы продолжались не более пары минут. Отец задавал дежурные вопросы об учёбе в институте, Маша отвечала односложно и быстро прощалась. Рассказывать что-то ещё было бесполезно: ни мать, ни отец не смогли бы понять, в чём обитатели квартиры находят столько удовольствия, и почему не могут говорить ни о чём кроме Коммуны. Официальной версией затянувшегося визита в гости стали отношения с молодым человеком.
Маша отвлекалась от изучения своих ощущений только в тех случаях, когда события вокруг, по её мнению, начинали нести какой-то символический смысл. Не вмешиваясь в их ход, она запоминала все подробности, чтобы потом включить их в свою картину мира. Так в её память постепенно проникли пьяные отставные офицеры, водители маршруток, футбольные фанаты, возвращающиеся с матча, женщины, выбирающие в магазине парфюмерию. Когда поднимался ветер, Маша, сидя у окна, часами смотрела на полиэтиленовые пакеты, летающие перед окнами третьего этажа. Они не были похожи на птиц, но тоже молчали.
Обитатели квартиры редко выходили из дома. В спальном районе, состоящем из многоэтажек, было неуютно; центр Москвы вызывал только меркантильные интересы, связанные с уличным заработком. Как-то у магазина двое подростков били третьего. Подошедшие к крыльцу Антон и Иван аккуратно обошли дерущихся, не прерывая разговора, как если бы это были не люди, а фантомы из несуществующего мира, боль которых было можно понять и примерить на себя не лучше, чем одиночество альфа-частицы, навсегда улетающей от расщепляющегося атомного ядра. Заходя вместе с друзьями в магазин, Маша удивилась тому, насколько реальными могут иногда казаться такие несуществующие вещи, как боль, кровь, обида. Более реальными, чем осязание и зрение.

3.

В пять утра, когда риск наткнуться на кого-либо сводился к нулю, Маша, не найдя в потёмках халат, решила выйти из комнаты в одной футболке. Увидев лучик света, пробивающийся из-за неплотно закрытой двери ванной, она остановилась в нерешительности. С одной стороны, если в ванной никого не было, свет нужно было выключить. А если был, то немая сцена двоих полуголых людей, наверное, была бы неизбежна. Но что может потребоваться человеку в пять утра в ванной? Маше лезли в голову тревожные мысли о перерезанных венах и утопленниках. Приоткрыв дверь, она осторожно заглянула вовнутрь.
В ванной, наполненной водой, в неудобной позе лежал спящий Антон. Рядом с ним стояла чашка с недопитым кофе. «Поэстетствовать хотел», — подумала Маша и улыбнулась.
— Заходи, — сквозь зевок пригласил её начинающий просыпаться хозяин квартиры.
— У тебя вода остыла. Вылезай, я сейчас уйду. И перестань на меня так смотреть!
— Извини… Мне трудно себя удержать, ты же всё-таки женщина, а я мужчина.
«Женщина, ну и что? Я каждый день с этим живу, гордиться нечем!», — подумала Маша, выходя из ванной, — «И вообще, кто знает, что он вкладывает в это слово?». Спать не хотелось — мешала недопонятость. Найдя всё-таки халат, Маша пошла на кухню, чтобы заварить чай.
— Всё молчишь, — уважительно заметил Командор.
— Да.
— Страшно не молчание, страшна ЗВУКОЗАПИСЫВАЮЩАЯ ПУСТОТА, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону.
Неожиданно Маша почувствовала привкус опасности. «Странно, раньше не было так заметно, насколько он сумасшедший… А ведь я в этом доме полностью в его руках… Может, он на самом деле жуткий маньяк, сейчас похитит меня и сделает своей сексуальной рабыней?… Хотя, он мог это осуществить и раньше — в любой момент… Блин, какие глупости приходят в голову».
— Не бойся, девочка, — угадал направление её мыслей Антон, — несчастные люди неопасны. Я вернулся, чтобы сказать тебе «спокойной ночи» и услышать от тебя хотя бы одно слово. Можешь выбрать любое.
Не умевшая говорить на заказ Маша замешкалась.
— Стоп, я чуть не забыл: ты же уже сказала слово «да». Что ж, хорошее слово, утверждающее… Спасибо. Спокойной ночи.
Антон прошлёпал босыми пятками по коридору. У него впереди была ночь, у Маши — два часа до подъёма.
Зимой Москва становилась бессмысленной, как музеи современного искусства. Улицы пустели, корпуса домов начинали напоминать живую природу, с трудом восстановившуюся после разрушающего урбанистического воздействия. «Без людей на свете было бы намного лучше», — думала Маша, собираясь в институт. Одновременное исчезновение человечества казалось ей вполне адекватным способом вернуть природные ландшафты к их естественному и, без сомнений, лучшему состоянию. Было интересно и болезненно-приятно без конца размышлять о том, каким именно образом изменится Москва, как она будет выглядеть, когда это, наконец, произойдёт?
Окружающая среда, конечно, быстро поглотит сворованную человеком территорию. Первая же весна приведёт к тому, что в городе, наконец-то, вырастет трава. Ещё через год-два на балконах многоэтажек и проржавевших корпусах автомашин появятся молодые кустики. Постепенно исчезнут городские птицы и животные, привыкшие к помойкам. Воробьёв и голубей сменят синицы, собаки превратятся обратно в волков, кошки снова будут охотиться на мышей и крыс. Эта картина была такой увлекательной и прекрасной, что ради неё было не жалко принести в жертву и свою жизнь тоже. «Снег на моём лице не тает, я пускаю корни в почву, меня не боятся птицы и звери, на мне прорастают травы», — эту песню Ольги Арефьевой Маша пела как свою. Представлять себя мёртвой было не страшно.
Утренний район казался безлюдным до первой же автобусной остановки. Как обычно в час пик, люди переполняли площадку и, не помещаясь на ней, сходили на обочину. Иногда к остановкам подъезжали потрёпанные машины, предлагающие извоз, но к их услугам мало кто прибегал. Если же подходил автобус, посадка в него осуществлялась в почти полном безмолвии, что только подчёркивало усталость и равнодушие людей. Тишину перекрывало только шарканье ног и негромкое покашливание то с одной, то с другой стороны.
Обычно транспорт заполняли ничем не примечательные люди, но однажды в маршрутке напротив Маши села юная татарка с потрясающе красивыми глазами. Девушка наклонила голову; на чёрной вязаной шапке показался череп с костями, вышитый бисером и стразами. Огорчившись непонятно чему, Маша отвела глаза и старалась не смотреть на попутчицу всю дорогу до метро. Приходилось утыкаться в грязное окно, но за ним безнадёжно жались друг к другу грязные автомобили, лишённые возможности побега с переполненного шоссе; по встречной полосе проносились завывающие сиренами машины «Скорой помощи».
В вагоне метро Маша старалась не фиксировать внимание на развешанной по стенам рекламе лекарств и витаминов. Она вглядывалась в лица людей, которые предпочитали отключаться — дремать, играть в примитивные игры на мобильных телефонах, слушать одну и ту же надоевшую музыку. Закрывая глаза, Маша отчётливо представляла своё медленное перемещение в пространстве в переполненных людьми подземных ходах и симметричное движение других людей над землёй. Город если и был похож на муравейник, то недостроенный, запущенный и страшно неудобный.
В институте первокурсницы осваивали, помимо прочих дисциплин, основы первой медицинской помощи; преподавала их женщина из министерства чрезвычайных ситуаций. Глядя на пластмассовые макеты внутренних органов человека, Маша покорно рассказывала, какие виды увечий грозят людям на протяжении их недолгой и полной мучений жизни. Коротая время занятий, она ждала только одного — возможности как можно скорее вернуться в Коммуну.
Выйдя как-то из аудитории, Маша подошла к окну, чтобы взглянуть на небо: кроме него в городе не осталось ничего, что ещё не было бы подменено. Из-за спины раздался женский визг: вызывая смятение среди студенток, куда-то вглубь здания, к невидимому спасению бежала перепуганная маленькая мышка. «Живая», — с нежностью подумала Маша.
Во время большого перерыва все шли в столовую. Там Маше, несмотря на омерзительное чувство унижения, всё-таки удавалось набрать чёрного хлеба. Эти кусочки, аккуратно сложенные в пакет и чем-то по своей форме и функции напоминающие таблетки сухого спирта, Маша называла соответственно — «топливом». Хлеба хватало, чтобы удовлетворить свой собственный голод, но для Коммуны требовалось что-то ещё, и потому после занятий в институте Маша шла на «Чистые пруды» петь песни.
Зимой было тяжело зажимать струны, да и подавали хуже, чем летом, но Маша терпеливо ждала, когда ей бросят купюру или просто послушают одну-две песни. Впрочем, большинство прохожих не интересовались Машиным репертуаром и были неплатёжеспособны. «Если бы нашёлся кто-нибудь, кто подарил мне хотя бы кофе…», — думала Маша. «Подарить» кофе было некому.
Как-то напротив Маши остановился очередной нетрезвый и грязный гражданин, допивавший бутылку пива.
— У тебя, дочка, наверное, музыкальное образование есть? — прошепелявил он, обнажив частично выбитые зубы.
Это был привычный вопрос.
— Я студентка педагогического института, — ответила Маша.
— Ну и дура, — категорически заявил слушатель, — бросай ты этот свой тупой институт и становись звездой, я на тебя по телеку смотреть буду.
Чтобы прервать идиотский разговор, Маша начала играть новую песню. Звонко высморкавшись, гражданин дослушал песню до конца, после чего побрёл в сторону метро — не то в поисках места, где можно влить в себя жидкость, не то наоборот — излить лишнее.
Иногда Маша ходила в переход на Гоголевском бульваре, где по вечерам выступала рок-группа, состоявшая из нескольких потрёпанных длинноволосых мужчин, чья непохожесть друг на друга проявлялась лишь в том, что они играли на разных музыкальных инструментах. Зима была неудобным временем и для них тоже, поэтому, в основном, они пили водку, а если начинали что-то играть, то исполняли композицию не полностью и не до конца, путаясь в импровизациях. Но всё равно в этой музыке чувствовался горячий, щекочущий пульс рок-н-ролла, заставлявший Машу подходить как можно ближе, стесняясь немолодых пьяниц так, словно это были сошедшие с постеров «Аэросмит» или «Линерд Скинерд». Самой смелой Машиной мечтой было сыграть когда-нибудь в составе рок-группы — с басом, барабанами, клавишными — но признаться себе в этом она боялась, и потому никогда не подходила ближе какой-то условной дистанции.
Как правило, Машу не замечали — лишь однажды какой-то нетрезвый мальчик попытался её обнять, как бы приглашая на танец, но Маша, аккуратно отстранившись, чуть не заставила его потерять равновесие. В это время, выпив свою дозу, барабанщик в полном одиночестве наяривал примитивные ритмы, под которые можно было сыграть что угодно — от Муслима Магомаева до «Металлики». «Ритм, пульс, амплитуда — это же характеристики звуковых волн», — вспоминала восхищённая Маша школьный курс физики, — «Мы умрём, а волны останутся. Может, и нет в мире больше ничего настоящего, кроме ритма?». После музыки грохот вагонов метро, заполненных пьющими пиво людьми, казался ей подчёркнуто лишённым смысла.
Возвращаясь в Коммуну, Маша без лишних слов отдавала заработанные за день деньги Антону и садилась в уголок к тёплой батарее. Никто не просил её делиться впечатлениями дня, и она продолжала молчать — за ужином, на перекурах, до самого сна. Ложась с постель с Иваном, Маша чувствовала себя на своём месте: взаимное молчание означало для них взаимное согласие, а соприкосновения тел и вовсе не требовали слов.

4.

Как-то в пятницу Командор лёг спать раньше обычного, и потому проснулся затемно, около пяти утра от странного ощущения: ему мешали волосы. Мысль помыть голову почему-то его не посетила. Вместо этого он нашёл в ванной старый бритвенный станок и начал сбривать всё, что мешало.
Получалось неаккуратно и больно. Сходив на кухню, Командор осторожно обошёл спящих на полу Евгения и Анну, снял с гвоздика ножницы и вернулся в ванную. Там он обрезал под корень все пряди, которые смог найти на ощупь: зрение, и так слабое, в похмельном состоянии у него отказывало напрочь. После стрижки процесс уничтожения причёски пошёл легче, но бриться самостоятельно оказалось трудно: результата Антон не видел даже в зеркало — зато отлично ощущалась боль от порезов. Повязав на голову бандану, Командор открыл дверь ванной и увидел Машу, проснувшуюся от шума.
— Можешь помочь? — спросил он и снял платок.
Увидев окровавленные клочки волос, Маша поборола ужас, только лишь вспомнив занятия по первой медицинской помощи. Первым делом она прижгла раны перекисью водорода. Дальнейшая работа ещё больше напоминала работу хирурга. Погрузившись в медитативное состояние, Маша сама не заметила, как прошло минут сорок.
— Теперь ты меня брей, — попросила она Антона, достигнув с помощью бритвы и ножниц более-менее удовлетворительного результата.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что ты девочка, и должна быть красивой! А я не девочка и вообще не человек.
Ничего не сказав, Маша пожала плечами. Остаток ночи ей снилась стрижка окровавленных волос.
Для того, чтобы не травмировать друзей, почти весь следующий день Антон ходил по дому, не снимая банданы (правда, была и другая причина: из-за присохшей крови отодрать платок от головы было не так-то легко). Новая причёска Командора вызвала множество творческих предложений в культурном диапазоне от буддизма до скинхедов. Победила, как обычно, наиболее причудливая версия: по мнению Ивана, бритая голова означала подготовку к религиозному ритуалу вуду, который необходимо было провести непременно ночью и, судя по количеству имеющегося алкоголя, в пьяном состоянии. Впрочем, до ночи оставалось недалеко, а опьянение нарастало буквально на глазах.
Как обычно, Командор бурлил идеями: увидев боковым зрением набор гуаши и тюбик зубной пасты, он тут же решил применить их для боди-арта и разлил всем по сто грамм водки. Выпив, коммунары разделись до той степени, которую каждый выбирал себе сам согласно собственному представлению о приличиях, и подставили тела художественно одарённой Анне. Антон, разрисованный кривоватыми зелёными драконами и кроваво-красными кошками, размазывал пальцем зубную пасту по лицам коммунаров в духе псевдо-африканского супрематизма, а себе, как мастеру церемонии, наставил множество маленьких белых пятен на лысом черепе.
Для вызова духов было решено применить небольшой бубен и бонги. Правда, тонкостей процесса никто не знал, и потому грохот от инструментов стоял совершенно неритмичный. Танцы вуду разучивать тоже никому раньше не приходилось, но, как оказалось, главным было начать. Через полчаса танцев под бубен с непрекращающимся употреблением водки все чувствовали себя вуду с рождения и уже не стеснялись друг друга, бегая, прыгая и замирая в самых невероятных позах.
— Танцуем до полуночи — и в баню! В остальном, иншалла, полная импровизация! — объявил Командор, не переставая колотить в барабаны изо всех сил.
Без пятнадцати двенадцать постучали.
— Соседи! Причём, кажется, из нескольких квартир сразу, — посмотрев в глазок, кисло сообщил Антон, — Ну, ничего не поделаешь, переходим на нелегальное положение!
Словно ожидая этого сигнала, Анна мягко увлекла Евгения в сторону большой комнаты; Иван с Машей заперлись в ванной. Последнее, что успела увидеть Маша, был Командор, бегущий ко входной двери с костюмом-тройкой в руках; с поворотом задвижки в двери окружающий мир для неё на некоторое время перестал существовать.
Хлопок входной двери, означавший возвращение хозяина квартиры, послышался нескоро и уже за полночь.
— Всё закончилось без меня? — послышался раздосадованный голос Антона.
— Мы тут классно время провели, — хохотнул Евгений.
— Двести лет не было такого секса! — призналась Анна.
Маша ничего не сказала, чувствуя, как по её ногам в ванную медленно стекает струйка чего-то уютного, перемешанного с гуашью, с любовью… «Даже если сейчас всё окончится, потом хотя бы будет, что вспомнить», — подумала она.
Приняв душ и одевшись, Маша вышла из ванной. Антон сидел за столом, уставившись в одну точку. С бритой головой, порезами на черепе, перемазанный гуашью, одетый в костюм-тройку на голое тело, он выглядел на редкость жалко. Посмотрев на него, Маша постаралась подобрать хоть какие-то слова в утешение.
— Извини, что так получилось. Мы с Иваном любим друг друга, у Анны с Женей тоже что-то началось. Ты, наверное, чувствуешь себя сейчас одиноко…
Повернувшись, Антон неожиданно крепко обнял свою собеседницу и пробормотал:
— Ты хорошая, ты меня понимаешь. Представь, я сейчас её встретил!
— Кого?
— Свою любовь. Ту, которую искал.
Маша посмотрела с ужасом на Антона. «Бедная девушка, она, наверное, подумала, что наткнулась на сумасшедшего», — подумала она.
— Не может быть…
— Не плачь. Всё должно было закончиться.
— Я не плачу… то есть, я не о том… то есть, я стараюсь…
В дверном проёме появился Иван. Антон сделал резкий жест рукой — Иван исчез.
— Я, Машуль, знаешь ли, просто ранен. Давно. Навылет. Внутри ничего от этого прострела не осталось, но иногда через дырку задувает сквозняк, появляется фантомная боль. Может быть, весь этот балаган я затеял, чтобы меня поили-кормили-любили. Может, наоборот — потому что я люблю искусство и понимаю его таким образом. Это не важно. Это просто средство от сквозняка.
— Что же с тобой произошло? Несчастная любовь? Смерть близкого человека?
— Хуже. А точнее, всё вместе, и ещё кое-что. Неважно. Важно, что на сердце у меня всё уже отболело. Осталась только привычка к ней. Страх. Ты веришь в чудеса, Машенька?
— Я не знаю, верить в них или нет. Когда я выхожу на улицу, я вообще ни во что не верю.
— А я верю, что после тридцати человека может спасти только чудо. Вот только эта вера ко многому обязывает. Потому что за чудо нужно бороться. Знаешь, я, может быть, завтра или послезавтра наделаю много такого, о чём потом буду жалеть. Я тебя, девочка, только об одном прошу: ни за что не обижайся на меня. Мне просто нужно сыграть роль, а ты хорошая, я всегда думаю об этом.
Маша вздохнула.
— Ладно, Антон. Давай ты сейчас ляжешь спать. Я тебя доведу до постели, и до завтра тебя никто не будет беспокоить.
Проводив Командора до комнаты, Маша вернулась на кухню. На стуле, который пять минут назад занимал хозяин квартиры, сидел Иван. Выражение его лица было недовольным.
— Ревнуешь? — спросила Маша.
— Нет. Как можно ревновать к ангелам, они же бесполы. Мне просто жаль, что ты не будешь со мной такой, какая ты с ним.
Маша покачала головой и пошла спать. В этом вечер было сказано и так слишком много слов.
Наступившая суббота началась непривычно тихо: покинув квартиру рано с утра, Антон не сказал, ни куда идёт, ни когда вернётся. Впрочем, у Маши, хорошо изучившей привычки Командора, была своя гипотеза на этот счёт, и после завтрака она решила её проверить.
В пивной через дорогу было шумно: отставные лётчики играли в карты, двое молодых парней обсуждали вчерашнее избиение алкоголика Миши, сорвавшего с чьей-то иномарки и пропившего боковое зеркало. Уголовные песни, звучащие по радио, сами по себе неприятные, входили в гармонию с этим устоявшимся миром и почти не вызывали отторжения.
Антон устроился в самом дальнем углу, усадив рядом с собой на барную стойку верного собутыльника — серого котёнка по кличке Сухарик. Заметив Машу, Командор отставил в сторону зажжённую сигарету и вскочил, чтобы придвинуть девушке стул.
— Расскажи мне, какая она, как её зовут? — осторожно спросила Маша после некоторой паузы.
— Катя, Кэт. Она учительница истории в ПТУ. Мы поговорили, она сказала, что зайдёт как-нибудь в гости. Ей, кажется, интересно со мной. Только я теперь без неё просто не могу. Она поднялась домой, на четвёртый этаж, и мне хочется побежать за ней, лечь у двери, как собака. Это ужасно, невыносимо просто…
«Что ж, рано или поздно должно было ему повезти», — подумала Маша.
— Не нервничай, всё будет хорошо. Если бы ты был ей неприятен, она бы не стала ничего говорить о себе. Отделалась бы под первым удобным предлогом.
Осторожно переступив пепельницу, котёнок спрыгнул со стойки.
— Да, ты права, всё так и есть. Пошли, — согласился Антон и допил залпом выдохшиеся остатки пива.

5.

К первому свиданию Командора готовилась вся Коммуна: мужчины выносили скопившийся мусор, женщины мыли и пылесосили. Сам Антон, не любивший убираться, готовил на кухне что-то вкусное. Наконец, без пяти двенадцать, когда всё было готово, коммунары отправились прогуляться в парк, оставив Антона наедине с гостьей.
Сев на автобус, через двадцать минут компания оказалась на месте — в старой усадьбе, окружённой парком. Женя с Иваном пошли за пивом, оставив Машу и Анну в одиночестве. Неторопливо идя по тропинке между сугробами, Маша размышляла о том, что с момента своего появления в Коммуне никогда ещё не оказывалась наедине с женщиной, без мужчин.
Перестав улыбаться, Анна выглядела старше. Маша стеснялась спрашивать, чем вызвана перемена в её настроении, но Анна сама начала исповедальный разговор с таким видом, словно это беседа уже была когда-то начата, а теперь продолжается.
— Хочу, чтобы ты меня правильно поняла. Мы живём в художественной реальности, нас нет. Я считаю, поэзия состоит не только из эстетики, а есть ещё чувства, жизнь. Мне достаточно красоты, но не хватает лирики. Понимаешь, есть ещё игра, кокетство, какие-то смешные глупые заморочки, которые запоминаются, за которые любишь. Но Антон объявил борьбу за искренность, и теперь у нас всё в лоб — если любовь, значит, любовь, если нет любви, то нет. Я не могу быть одномерным человеком, мне хочется большего.
— Ты уезжаешь?
— Пока нет. Я хочу вернуться в Казань только для того, чтобы родить — если забеременею. У меня всё-таки там квартира, быт. А замуж я не хочу. Выйду, может, только для того, чтобы попасть в роддом замужней женщиной, а потом сразу же разведусь. Чтобы моему ребёнку не говорили, что он рождён вне брака, неизвестно от кого.
— Думаешь, Женя на это согласится?
— Я и спрашивать не буду. Мужикам всё равно — потрахался, ушёл. А я через пять лет уже буду совсем старой и никому не нужной.
Маша старалась не смотреть на Анну. Она не умела планировать отношения на долгий срок — тем более, уход от любимого человека, с которым хочется быть каждую минуту, да ещё после рождения общего ребёнка.
— Ну, чего надулась? — улыбнувшись, спросила Анна.
— Я не надулась. Просто я не могу так, как ты.
Маша стеснялось озвучить слово «расчёт», считавшееся в Коммуне ругательством.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать.
— Через двенадцать лет ты меня поймёшь.
Издалека послышался залихватский свист: по заснеженной поляне бежали Иван и Женя, у одного в руках были пакеты с пивом, а у другого — военная каска.
— Это у вас откуда? — удивилась Анна.
— Какой-то алкаш у палатки продавал, на опохмелку не хватало. Не мог же я пройти мимо такого прибамбаса! — похвастался улыбающийся Женя.
«Как грустно, ведь он не знает, что за него всё уже решили», — подумала Маша и вдруг расплакалась.
— Ну, ты чего? Что случилось? — испуганно забормотал Женя, посчитав причиной слёз не то приобретение каски, не то что-то ещё в своих действиях.
Маша, уткнувшись в плечо Ивана, не отвечала.
— Ты ни при чём, — сказала Анна Жене одними губами.
Успокоившись, Маша промолчала до самого возвращения домой. Ребята рядом с ней пили пиво, разговаривали, шутили, пытались растормошить, но чувство предопределённости, однажды появившись, уже не уходило. «Неужели скоро всё разрушится?», — крутилось в голове Маши, пока компания, собравшись на автобусной остановке, обсуждала, каким маршрутом лучше добираться обратно. Как бы подтверждая эту идею, сзади послышался визг тормозов: это уходила о столкновения машина, идущая на превышении скорости. «Жестокий мир, почему в тебе столько резких звуков?», — думала Маша.
Антон, куривший на лестнице, был грустен и молчалив. Никто не рискнул спросить, как прошло свидание. Пропустив своих попутчиков в квартиру, Маша молча прислонилась спиной к стене.
— Она подарила мне свою фотографию и сказала, что постоянно торчит в Интернете. Надо нам будет, наверное, завести Интернет, — сообщил Антон.
— Покажи фотку, — попросила Маша.
На портрете улыбалась симпатичная девушка, слегка полноватая и ничем не похожая на творческих личностей, так тщательно собираемых Антоном у себя в квартире.
— А как вы погуляли? Что-то произошло? — спросил он.
Скрывать правду не было смысла. Простодушно рассказав Антону о чужих тайнах, Маша боялась, что поступила нечестно, но он, отвернувшись в сторону, думал о своём.
— Ты, Машуля, наверное, считаешь Аньку расчётливой, непорядочной. Всё так, милая, по-своему ты права, и лучше тебе знать об этом. Но пойми, через годы, может быть, люди станут чище, совершенней, а пока-то других людей у нас нет. Кто-то из романтиков — по-моему, Борис Савинков — сказал: «Морали нет, есть только красота». Всё именно так и есть. Пока у нас нет морали, только красота и остаётся. По мере наших сил, а этих сил мало…
Антон затушил окурок и уставился в стену, стараясь припомнить всё самое неприятное, раздражающее в окружающем его мире.
— Мне кажется, люди, делая гадости близким ради своих интересов, создают колоссальнейшую совокупную помойку. Я не знаю, как дела обстоят в других странах, но в России, в Москве они уже просто лишили себя права на существование, и если нас поглотит какой-нибудь Китай, это будет самым справедливым событием за всю нашу историю. Посмотреть внимательно на прохожих — какой там, блин, патриотизм, какая там великая нация? Большая стопятидесятимиллионная коммуналка с неуклонно убывающим от отвращения к самому себе населением. Если даже набраться наглости и предположить, что мы с тобой порядочные люди, то статистически нас просто не существует…
— И ты с этим миришься? — возмутилась Маша, впервые повысив голос.
— А что мне ещё с этим делать?
«Чёрт побери, я не хочу доживать до тридцати, я умру в девятнадцать», — подумала Маша, возвращаясь обратно в квартиру.
На кухне Иван разливал по стаканам пиво и импровизировал новые стихи:

Бог живёт на одиннадцатом этаже.
Я встречал его, когда выходил покурить.
Капля крови на жертвенном сохла ноже.
Он при виде жертвы плачет навзрыд.
Говорит, с работой сейчас беда,
Всё гребёт под себя гастарбайтер Аллах.
Шива как-то ляпнул: так будет всегда.
Ну а Будда и вовсе не при делах.
Бог живёт в одиночку. Ему много лет.
Телевизор, пиво — и так целый день.
Перелистывая вечером Ветхий Завет,
Он никак не может понять, о чём эта хрень.

— О, гениально!!! Это пророчество, пророчество! — закричал Антон, прыгая по кухне. Женя, во время декламации мывший посуду, звонко похлопал мокрыми ладонями. Анна молчала, потирая колено.
— Что такое? — поинтересовался Антон.
— Я упала, — пожаловалась она, — наверное, у меня растяжение или ушиб.
— Надо перевязать эластичным бинтом, — неуверенно сказала Маша.
— У меня есть костыль, — вспомнил Антон, — я когда-то его на помойке нашёл.
Началась суета. Найдя обрывок бинта, Маша занялась перевязкой. Командор бегал вокруг с костылём, не переставая болтать какие-то вдохновенные глупости. Перевязанная Анна не скрывала удовольствия: хлопоты ей льстили.
— Надо бы ещё один бинт купить. Может, бутылки сдать? — предложил Женя.
— Сдай.
Покидав бутылки в рюкзак, Женя побежал к выходу.
— Я с тобой! — закричала Анна и по стеночке пошла к двери.
Закрыв дверь, Антон подошёл к окну и расхохотался. Анна с перевязанной ногой и на костыле, держалась одной рукой за Женин локоть; Женя нацепил на голову каску. Подходя к прохожим с вопросом о ближайшей аптеке, они вызывали неподдельное удивление.
— Красиво, — похвалил Командор.
«Морали нет, есть только красота», — вспомнила Маша, — «Слова ничего не значат, мы говорим одно, а думаем противоположенное». Заметив стоящую в углу гитару, Маша вдруг почувствовала: для самозащиты ей всё-таки нужны слова, а чужие они или нет — уже не важно.
Иван и Антон продолжали смотреть в окно и обернулись уже на звук песни:

Можно бить окна и вешаться в ванной,
Писать трактат о маркизе Де Ральбоне,
Читать Бхагават-Гиту и печься о карме,
Уехать на отдых в отель Калифорния.
В конце концов, можно остаться с тобой,
Конечно же, проще остаться с тобой,
Но одиночество — когда ты рядом,
Одиночество — когда ты рядом,
А любовь — когда тебя нет…

— Ты не права, — спокойно дослушав песню, сказал Иван и вышел из комнаты.
— Литературные споры… — фыркнул Антон, глядя куда-то в сторону, — Ты же не любишь Ваню, верно?
— Не люблю, — ответила Маша и сама удивилась, как легко ей дались эти слова, — Но дело не в этом. Понимаешь, я вообще не испытываю никаких чувств. Непонятно почему так происходит, ведь я же должна хоть что-то чувствовать. Но у меня даже руки и ноги холодные, настолько мне всё равно.
— Знаешь, что меня больше всего поражает? Каждый из нас готов сказать кому-то: «Иди сюда, мне слишком мало тебя». Каждый готов пойти, если ему скажут такое. Но никто ничего не чувствует при этом, кроме одиночества.
— А мне кажется, одиночество в этой квартире чувствуем только я и ты. Остальным здесь очень даже хорошо.
— Это верно, мы с тобой не такие, как все. Но, кроме одиночества, нас с тобой ничего не сближает. Вот ты бы, например, сумела полюбить меня?
— Нет.
— И я бы не смог тебя по-настоящему полюбить. Одного одиночества слишком мало для этого.

6.

Февраль, самый морозный месяц года, оказался, как обычно, самым солнечным временем зимы. Несмотря на холод, коммунары теперь выходили на улицу для того, чтобы просто погулять в парке. Впечатления от этих прогулок понемногу начинали вытеснять творческую жизнь, но Антон этому не сопротивлялся. После вечера танцев вуду он почти не выходил из сосредоточенно-задумчивого состояния, реже стал пить, и лишь только частые визиты в квартиру на четвёртом этаже говорили о том, что хотя бы в одном отношении жизнь Командора начала налаживаться.
Проучившись с грехом пополам первые две недели второго семестра, Маша почувствовала усталость от учёбы, и решила не ездить на занятия хотя бы несколько дней, взяв больничный. Теперь, когда свободного времени стало больше, совместное молчание с Иваном её раздражало. «Неужели молчащий человек может быть настолько чужим?», — вносила она коррективы в концепцию мира, казавшуюся прежде неуязвимой.
В двадцатых числах внезапно было завершено написание романа «Спонтанный текст». Последнюю строку в нём вывел лично Командор: «Брюхо гулко оборвалось где-то за аверсом сердца, поставив истошно кричащую могильную точку на бытии нерукотворных слов». После этого тетрадь, в которой писался текст, была торжественно сожжена.
После нескольких контрастных изменений погоды календарная зима закончилась, но первоначально это событие на жизнь коммунаров не повлияло. В ночь на первое марта Антон, Иван и Женя, как обычно, сидели за водкой и преферансом. Командор легко шёл на риск, проигрываясь в пух и прах, Иван делал глупые ошибки; Женя, прагматично используя и то, и другое, легко добивался победы. К утру раздосадованный проигрышем Иван отправился в комнату, где, неуклюже завалившись на кровать, разбудил вымотавшуюся за предыдущий день Машу. Открыв глаза, она посмотрела в сторону окна — начинало светать. «А не выйти ли мне погулять? Наверняка сейчас на улице никого нет», — подумала она.
За ночь неожиданно выпало много снега, но никто его не убирал. Задумавшись, Маша пошла своим обычным маршрутом — к автобусной остановке, привычно переполненной людьми. Оглядевшись, Маша поняла, что улицы с автобусными остановками берут дом в кольцо. «К чёрту, не пойду сегодня никуда», — решила Маша, возвращаясь обратно.
Ещё издали она заметила девушку, медленно идущую в сторону остановки. «Прогуливается — как и я», — подумала Маша. Это была Кэт, любимая женщина Командора.
— Маша, привет! Что ты тут делаешь в такое время? — спросила она, без труда узнав в девушке коммунарку с первого этажа.
— Вышла погулять. А ты на работу идёшь? Почему не торопишься?
— Мне платят такие мизерные деньги, буду я торопиться!
— А если уволят?
— Этим они создадут себе проблемы — где же ещё найти преподавателя на такую зарплату.
Она рассмеялась, и Маша вдруг почувствовала родство душ со своей собеседницей.
— Я так рада, что вы с Антоном нашли друг друга! Представляешь, он только о тебе и говорит. Мне кажется, вы будете потрясающей парой.
Кэт посмотрела на Машу с лёгкой тоской.
— Мне жаль огорчать тебя, но я не буду жить с Антоном. Я просто не смогу. Я уже больше десяти лет одна и чувствую неудобство, даже если ко мне просто в гости приходят. А тут — ты только представь — мужчина, который постоянно находится рядом с тобой, у которого тоже есть свои привычки — какие-то милые, какие-то дурацкие. Я не знаю, как это вынести, если это будет около меня каждую минуту. Это ведь не механизм, где можно нажать кнопочку «ВКЛ», это отношения живых людей.
Маше послышалась в её словах укоризна.
— Но ты хотя бы любишь его?
Кэт улыбнулась — так мечтательно и отстранённо, как способны улыбаться только полностью счастливые люди, не боящиеся зависти и подлости.
— Конечно, люблю… Ладно, пойду-ка я всё-таки на работу. Должна же я отрабатывать то, что мне платят.
«Зря я полезла в их отношения», — думала Маша, подходя к квартире. Повернув ключ в замке, она увидела Антона, сидящего на полу у двери.
— Ты где была? — подозрительно спросил он.
— Гуляла. А ты чего такой мрачный?
— Ничего особенного. Мне приснился некий дух, наподобие полтергейста, но только он находился в ярости и действовал в глобальных масштабах, как гнев Божий. Если мне удавалось её понять (а это была девушка), то она начинала мне даже помогать. Если я понимал неправильно, то вокруг начинало всё гореть, рушиться, с неба падали дохлые птицы и терпящие бедствие самолёты.
— Может, тебе стоит ещё поспать?
— Нет. Я вчера читал Евангелие, я всё понял. Знаешь, по-моему, пришло время поступить по своей вере, не думая о последствиях. Если мне будет от этого хуже, я это вытерплю, потому что во мне будет Царство Божие. Главное, прости меня, если обижу. Я не хочу тебе зла. Я говорил тебе об этом раньше, помнишь?
— Помню. Поступай по сердцу, ты же хозяин ему…
Собравшись на завтрак, коммунары сразу почувствовали, что Командор задумал что-то нетипичное.
— Помолимся, — внезапно предложил он, когда еда была разложена по тарелкам.
— Это как? — удивился Иван.
— Ну, молись. Как умеешь, так и молись. За тот хлеб, который Господь послал нам. За то, что теперь каждый будет его добывать самостоятельно. За то, что это последний общий завтрак нашей Коммуны.
— Последний?
— Последний. Сегодня первый день весны, наша зимовка окончена. Так что до сегодняшнего вечера все, кто присутствуют в квартире, должны собрать вещи и уехать, кто куда хочет. Машу, если она не возражает, я попрошу остаться до завтра.
— И я уеду? — не поверил своим ушам Иван.
— И ты. Я что для каждого объяснять должен? Молись! — закричал Антон.
Иван опрометью бросился из квартиры. Вслед за ним неторопливо потянулись остальные коммунары, не расположенные в этот день к религиозным ритуалам.
— За что? За что? — причитал Иван, — я столько для него сделал! Именно я, а не кто-то другой! Я, именно я был столько времени рядом! Я был его другом! Он же не сможет без меня!
— Твоё время вышло, — спокойно заметил Женя, — собутыльники ему больше не требуются. Антону нужна женщина, и, по-моему, это нормально. Во всяком случае, для гетеросексуалиста.
— Тебе легко рассуждать! Вот ты, например, куда сейчас поедешь?
— К родителям, конечно. У меня мама и папа в Москве, меня никто из дома не выгонял.
— А я в Казань съезжу, — сказала Анна, — если Женька заберёт меня когда-нибудь, то вернусь в Москву. А если бросит, то буду вечерами вздыхать у окна до самой старости.
— Вот видите! Вы все благополучные, домашние! Вы все на службе у общества, государства! Вас мамы и папы спасают! А я? Куда мне идти?
— Если не ошибаюсь, у тебя тоже мама с папой есть, — заметила Анна.
— Нет! — Иван истерически засмеялся, — я никогда не буду никому прислуживать! Я не для того столько лет боролся за свободу, чтобы сейчас отказываться от своего внутреннего рая!
Затушив сигареты, они вошли в комнату и, не зная, что делать дальше, сели кто куда — Иван на стул перед компьютером, Женя — на диван, Анна — на пол.
— Надо бы рюкзак начать собирать, — задумчиво сказала она, глядя на беспорядочно лежащие вещи.
— Я не понимаю, как вы можете здесь сидеть и ничего не делать! — истерично закричал Иван, — он нас выбрасывает на улицу, как собак! Мы должны заставить его снова поверить в нас!
— Слушай, заткнись, а? — Женя начинал злеть, — Ты можешь понять, что твои каникулы закончились?
Вместо ответа Иван схватил со стола пачку бумаги и стал вымешать злобу на ней, разбрасывая и разрывая густо исписанные листы. Маша подняла один из клочков. Это были её стихи, готовящиеся к печати в альманахе.
— Подонок! Подонок! Подонок! — истошно орал Иван, вытирая слёзы черновиками.
Вскочив с дивана, Женя ударил Ивана кулаком в лицо. Почувствовав спиной флюиды опасности, Маша обернулась. Анна, охваченная азартом, не пыталась скрывать агрессию. «Добей, добей!», — читалось на её лице, но драка закончилась, так и не начавшись: отверженный поэт отполз в угол и замолк.
«Прости, Господи, этот детский сад», — подумала Маша, выходя в коридор.
— Может, я зря такой цирк устроил. Знаешь, хотелось напоследок какого-то нелепого, шутовского действия. Чтобы все почувствовали абсурд, — абсолютно спокойно сказал Антон, ждавший её на пороге кухни.
— Как видишь, мы справились и без тебя. Но ты хотя бы знаешь, что делаешь. А Иван всё серьёзно воспринял.
— Тварь он, конечно… — будничным тоном признался Антон.
«Да уж, и вправду тварь», — равнодушно подумала Маша, не испытывающая ни удивления, ни сожаления.
— Я ставлю на карту всё, потому что иначе она мне не поверит, — пояснил Антон.
— Я знаю, — кратко, как обычно, ответила Маша.

7.

Сборы не были особенно долгими: собирать было нечего. Иван отказался от завтрака и пошёл заливать горе в пивной. Анна предложила Жене поехать в Казань автостопом и, не очень огорчившись отказу, решила ехать на вокзал за железнодорожным билетом; Женя, подумав, отправился вместе с ней.
Закрыв дверь, Антон прошёл на кухню.
— Закончилась эпоха, — грустно сказал он, набирая воду в чайник.
— Мне кажется, ребята считали, что ты на них давишь. Как бы Кэт того же не подумала.
— Конечно, давлю, я на всех давлю, я же мотор, источник энергии. Это и хорошо, и плохо, но иначе не бывает. Знаешь, когда у меня бывает депрессия, это происходит как раз оттого, что я начинаю осознавать себя таким, какой я есть. Уж извини за косноязычность, у меня сейчас какие-то корявые формулировки, но точнее слов не подберу. То есть, я смотрю на себя со стороны и понимаю, что именно это зрелище наблюдают нормальные люди — ты только не смейся, мне попадалось несколько нормальных в жизни до Кэт. И я начинаю себя ненавидеть за привычки, за внешность, за то, что веду себя, как капризный ребёнок. Но я вижу свои недостатки только когда задумываюсь о них, и то с трудом удаётся заметить. У меня почти нет шансов себя остановить, когда я делаю ошибку. И ещё — я не представляю, чем заменить свое уродство, и не будет ли от этого ещё хуже. Мне и так повезло, что некоторые из своих недостатков я сумел использовать, закомплексованность эту, ещё детскую, мучения свои, переживания дурацкие. Да, я маньяк, мне нужны достижения, я хочу, чтобы меня уважали, чтобы всё вокруг кипело. У всего этого, к сожалению, нездоровая природа, но я в ответ со всеми делюсь энергией, чтобы каждый рядом чувствовал свой собственный рост. И, я считаю, меня это хоть немного, но оправдывает. Я могу людям не нравиться, это их дело, но всё-таки я не подонок!
— Ты не подонок… ты совсем не подонок… ты столько сделал для ребят, для меня… Но как же ты будешь с Кэт? Ведь она же не коллектив, она просто женщина. Одинокая, взрослая. У неё, наверное, какие-то свои идеи, желания. Другие взгляды на жизнь.
— Нам с ней поможет только одно: если мы будем одни. Когда люди подолгу общаются друг с другом, то они быстро начинают смотреть друг на друга иначе, чем окружающие. Я слежу за жизнями людей, даже анализирую их биографии, какие-то ситуации, но чем дальше, тем больше понимаю, что это неважно. Когда мы влипаем в какую-нибудь историю, то первое время, под стрессом, мы видим только саму ситуацию, и ничего больше. А на самом деле это не так. Ещё есть наша индивидуальность, личность, которая как бы отключается в первые мгновения, но именно благодаря ей мы сделаем определённый выбор. Мне даже кажется, человеческая свобода заключается в понимании загадки этого выбора, поэтому мы так стремимся к свободе. Но это только мгновение риска, первобытного ужаса, а настоящее в человеке — это то, что приходит следом. И если это понимаешь, то тогда становишься защищён. Автокатастрофа, преждевременные роды, ужасная болезнь — ничего из этого тебя не изменит. Ты будешь где-то в глубине душе любить определённый тип мужчин, предпочитать на завтрак кофе, ненавидеть запах чеснока, тащиться от первой пластинки Арефьевой, успокаиваться, когда смотришь на небо, воду или огонь. И будь ты при этом хоть инвалидом без рук и ног или в состоянии клинической смерти, это всё — твоя реальность номер один, достойная поклонения и восторга того, кто рядом…
— Я одного не пойму… Как тебе хватает любви — на всех? Ты же и Кэт любишь, и меня по-своему, и ребят. А тебя никто не любит. И даже я не люблю. То есть, ну, как-то недостаточно люблю, что ли.
— А я не знаю, Маш. Просто у меня так получается, и всё, — грустно улыбнулся Антон.
Весь вечер Маша убирала квартиру; ночью, уже уставшая, долго смотрела по телевизору какой-то фильм и никак не могла уследить за сюжетом. За стеной ворочался на диване Командор. «Как он теперь будет?», — думала Маша, хорошо знавшая, что одиночество и пустота — это далеко не одно и то же. За пару минут до того, как заснуть, она вдруг почувствовала потребность в том, чтобы запомнить тактильные ощущения от кровати, запах, цвет, температуру… Это был последний привет от простейших промежуточных состояний комфорта, которые, наконец, начали снова сливаться в привычные когда-то слова «Счастье» и «Несчастье». «Как хорошо то, что кончается…», — невпопад подумала засыпающая Маша.
…Маша проснулась раньше Антона. Осторожно выйдя из квартиры, она уже собиралась по возможности бесшумно захлопнуть дверь, но тут увидела Ивана, который так никуда и не уехал, судя по всему, переночевав под лестницей.
— Привет, — удивилась Маша.
— Привет. Можно тебя проводить? — спросил он, дыша перегаром.
— Ну, проводи, если хочешь.
Они подошли к автобусной остановке. Люди набивались в маршрутки, автобусы бессловесно, по привычке — точно так же, как и обычно. Никуда не торопящаяся Маша поневоле испытывала рядом с ними чувство вины.
— Поехали на электричке, так бесплатней! — предложил Иван.
Перейдя дорогу, они пошли по узкой тропке мимо частных деревянных домов, чудом уцелевших на окраине Москвы. Суровые кавказские мужчины, содержавшие в этих домах подпольные автосервисы, кричали на тощих небритых рабочих, разгребающих снег. Вдалеке лаяли собаки.
— Прости меня, — вдруг зачастил Иван, — я вчера неправильно себя повёл. Ты моя девушка, я отвечаю за тебя. Я должен тебя увезти отсюда. Мы поженимся. У нас родятся дети. Мы будем всегда вместе. Ты веришь мне?
— Верю, — равнодушно ответила Маша, — а где ты предлагаешь нам жить?
— Не знаю. Может быть, пока у Женьки.
«Если я скажу, что отказываюсь бродяжничать по чужим квартирам, глядишь, устроит ещё одну истерику. Хорошо хоть попросил разрешения проводить туда, куда я еду, а не увозит куда-то силой», — подумала Маша и промолчала.
На железнодорожной станции оказалось всё так же, как на автобусной остановке, только ещё хуже. Те, кто не мог поместиться в поезд, ехали зажатые дверьми; какой-то ловкач прицепился к вагону снаружи. С трудом поместившись в прокуренный тамбур, заполненный измученными пассажирами, Маша с Иваном с трудом доехали до ближайшей станции метро. Там, позволив людскому потоку покинуть поезд, они, наконец, прошли внутрь вагона и даже нашли свободное место на лавочке. Задремав, Маша проснулась уже только на Казанском вокзале.
Люди на вокзале выглядели не так, как обычно, и их было меньше. В углу около газетного киоска, положив на пол сумки, расположилась большая группа детей в одинаковых приметных жёлто-зелёных курточках с надписью «Омский государственный детский ансамбль» и небольшой эмблемой. Все они были в марлевых масках. На улице, приспустив точно такие же маски, курили солдаты — целая рота.
— А что произошло? Почему все в масках? — удивлённо спросил Иван.
— Да вы чего, не знаете? По телевизору объявили эпидемию мексиканского гриппа, на Украине уже двести погибших, — ответил старшина.
«Мы не от мира сего. Мы не заразимся», — подумала Маша, собираясь уже идти дальше, но вдруг, потрясённая, замерла: возле подземного перехода, ведущего на Ярославский вокзал, бригада санитаров убирала тело замёрзшего ночью бродяги. Остановившись в нескольких шагах, Маша ошалело следила за каждым их действием и не могла сделать ни шагу. «Как страшно оказаться без дома, совсем без дома», — думала она. На глаза наворачивались слёзы.
— Офигеть, оказывается, этих бомжар грузят на те же самые носилки, в которых потом нормальных людей по больницам развозят! — заметила какая-то неопрятная женщина, — А потом по телеку нам говорят про всякие эпидемии!
«Сами-то вы кто, такие же бомжары, только с квартирами!», — хотелось выкрикнуть Маше, но слова, как обычно, не шли с её языка. Сделав своё дело, санитары уехали, и кучка любопытных поредела.
— Подожди пару минут, пожалуйста, я сейчас вернусь, — попросил переминающийся с ноги на ногу Иван.
— Что случилось?
— Да паршиво себя чувствую, надо бы опохмелиться. Возьму себе водки немного.
— Иди…
Глядя на Ивана, спешащего к толпящимся у входа в магазин алкоголикам, Маша вдруг почувствовала, что единственная связь с уже прекратившей существование Коммуной только что сама собой оборвалась. «Что я делаю здесь?», — подумала она, глядя на мир новыми глазами, и, не став дожидаться окончательно потерявшего смысл попутчика, направилась в сторону метро.

8.

Войдя в бывшую свою, теперь уже чужую комнату, Маша первым делом полезла под кровать. Тетради со стихами, небрежно рассованные по пакетам, были на месте, но коробка с игрушками исчезла. Растерявшись, девушка так и осталась сидеть на полу. «Кому, чёрт побери, могли потребоваться чужие старые игрушки? Сто процентов, мои замечательные мама с папой, сделав уборку, отвезли своим ненаглядным внукам всё, что было жалко выбрасывать…».
Плакать по памяти о детстве, которое кончилось, не начавшись, было глупо. Глядя из окна на старый двор с занесённой снегом ромашковой клумбой, Маша понимала, как смешны были мечты о том, чтобы стать маленькой немой птичкой. Теперь её симпатию вызывали земля, воздух, вода, но для них совсем не обязательно было оставаться человеком, относительно высшим приматом. «Нельзя цепляться за вещи, за символы, за толкования. Я не ребёнок и не женщина, я наделённое разумом вещество», — думала Маша, чувствуя в себе какую-то новую, непривычную ещё свободу. Ей хотелось скорее поступить так, как поступают выпущенные на волю вещества, но оставались ещё меркантильные родители, которые, конечно, надеялись, что за два месяца Маша нашла себе жениха с жилплощадью, и теперь уже не будет претендовать на трёхкомнатную квартиру в сталинском доме. «Обрадуются, перестану мешать их жадности», — думала Маша.
Вернувшиеся к вечеру родители не ожидали увидеть дочь, бездумно глядящую в высокий кухонный потолок.
— Где ты была? Почему ты вернулась? — удивлённо спросил отец.
Маша поморщилась.
— Там не знали, как меня освободить, — уклончиво ответила она.
«Совсем чудная», — подумал отец.
«Пусть думает, что хочет», — подумала дочь.
За окном шумел ветер, с заледеневшей за зиму крыши падали капли. Ритм распространяющихся по любым земным стихиям звуковых волн был для Маши более надёжной и вечной основой, чем ненадёжная хрупкость случайных встреч и расставаний с приятными, не очень приятными и одинаково далёкими уже людьми. Эти прекрасные, единственные на свете звуки можно было извлекать на ощупь…
Уходя из дома, она взяла только гитару.