1.

Я надолго запомнил этот кадр: так, наверное, всегда бывает с первыми кадрами. Закрою глаза — и сразу отчётливо себе представляю апрель, первое весеннее солнце, крыльцо нашего факультета, расположенного в старом особнячке около Цветного бульвара, перерыв между лекциями…
Девчонки-второкурсницы нацепили на голову рыжеволосому дурачку Андрюше венок из одуванчиков. Андрюша смотрит на них с глупой улыбкой, явно сконфуженный неожиданным переизбытком женского внимания. Он знает, что, поскольку пришла весна, можно временно отбросить в сторону некоторые свои наиболее излюбленные комплексы. И потому бескорыстно и безнадёжно радуется улыбкам восемнадцатилетних издевательниц, светясь не то взглядом, не то рыжими волосами, не то весной, не то венком из одуванчиков. Он смеется. И я тоже улыбаюсь. Потому что я-то знаю: сколько цветов не вплетай, все равно рано или поздно придется вернуться к началу венка и замкнуть цепочку…
Но вот и девчонки разбежались, им пора на занятия, поэтому мы собираемся выпить по бутылке пива и, тем самым, убить хотя бы полчаса. Но вдвоём это довольно скучное занятие, особенно если второй — это Андрюша, болтливый и совершенно сумасшедший. Поэтому мы закуриваем, ожидая появления кого-нибудь из знакомых.
И дожидаемся.
Вот она, Лидия. Высокая, темноволосая красавица. Грация. Стиль. Полное осознание собственной незаурядности. Андрюша явно встречает девушку впервые: делает несколько шагов назад, и, наконец, ослеплённый красотой, садится на невысокий заборчик, ограждающий наш факультет. Мне смешно.
Разговор недолог. Под вопросом «Как дела?» понимается послание «Привет, ты мне нравишься». Под предложением «пойти на бульвар» — перспектива выпить, пообщаться и, возможно, что-то большее.
— Я зайду на факультет, посмотрю, какие сегодня занятия, а потом, если получится, зайду к вам в гости.
Лидия лихо разворачивается, заходит на крыльцо и уже почти скрывается за дверью факультета, как Андрюша вдруг громко орёт с расстояния шагов эдак семи:
— Леди! Вы — кто?
«…после этого!», — читается в его глазах.
— Ну и способы у тебя знакомиться с девушками, — сквозь смех отвечаю я.
— Солнце вокруг… — угрюмо и невпопад отвечает Андрюша и вдруг погружается в безмолвный разговор со своим внутренним «я». Я знаю, что теперь он меня не услышит.

Мы почти не были знакомы, но мне всегда было очень странно разговаривать с ней: я всегда знал её мысли наперёд, а она — мои.
Она считала, что долгая счастливая жизнь — это миф, придуманный маньяками и лжецами. «Будущего нет, потому что оно еще просто не произошло», — говорил я и знал, что она думает точно так же. И при этом мы были оптимистами. Потому что если другим, более впечатлительным людям будущее казалось катастрофой, то для нас его просто не было вообще. А прошлое, если и было, то таким, что о нём лучше было вообще не думать. Что же оставалось? Только настоящее!
Я считал, что безразличие к «вечным» проблемам уменьшит мою личную зависимость. Так оно и вышло: став жить сиюминутным, я лишился таких комплексов и стереотипов, как сентиментальность, жажда достижений и даже страх смерти (вернее, потери жизни), а такие понятия как любовь, ненависть, воля и, особенно, свобода приобрели для меня совершенно иное значение. «Каждое из наших якобы «вечных» чувств длится мгновение, но отвлеки от него свое внимание, и чувство тоже уйдет», — говорила она. Мы были свободны и ничем не дорожили, а потому считали себя вправе никому никогда не быть должным.
Жизнь для нас была странной забавой. И мы шли по этой дороге уверенной походкой — каждый в свою сторону, но зато кроме нас на этой дороге больше не было никого. «Стиль нашего существования заключается в непрекращающемся чрезвычайном происшествии», — говорил я и не слышал с ее стороны каких-либо возражений. Да, это было так. Мы никогда не знали заранее, какой крендель выкинет с нами бытие, но, по большому счету, были счастливы на этом свете.
Правда, иногда то «будущее», о котором нам всё же время от времени напоминали, заставляло нас поступать так, как мы не могли или не хотели. Нас убеждали, уговаривали, что «экзистенциализм — это гуманизм», но оканчивалось это, как правило, настойчивой рекомендацией все-таки закончить как-нибудь институт, устроиться на какую-нибудь приличную работу, а также возвращаться домой к одиннадцати вечера и трезвым. Тогда приходилось идти на временные уступки для того, чтобы вскоре продолжить все заново, надеясь больше всего на самих себя (в том, чтобы выжить) и на удачу (в том, чтоб потом об этом не пожалеть).
Нет, дорогие мои. Экзистенциализм — это антигуманизм!

Лидия приходит на бульвар слишком поздно: к этому времени мы с Андрюшей выпиваем уже по три бутылки пива, и потому наше состояние несколько неадекватно. Мы покупаем ей пива, а заодно и себе тоже. Теперь мы втроём. Правда, все в разном настроении и, особенно, состоянии. Лидия, самая трезвая из нас, молчит, время от времени лукаво поглядывая то на меня, то на Андрюшу. Я сижу на скамеечке рядом с ней и тоже молчу, но по другой причине: Андрюша, уже невменяемый, ходит из стороны в сторону и, бешено жестикулируя, что-то увлеченно рассказывает о вечных проблемах бытия. Слушать его, как всегда, неинтересно, но приходится.
На фоне Андрюшиной речи хорошо слышно, как в церкви Рождества Богородицы звонят обедню. Колокольный звон разрывает на куски заурядный автомобильный шум, заполняющий собой Рождественский бульвар и Неглинку. Даже озлобление гудков заметно не так, как обычно: они ругаются уже словно по привычке и сами плохо ориентируются в смысле своих сигналов, символов. Зато хорошо ориентируются в своём существовании местные алкоголики: если бы было иначе, думаю, весь Цветной бульвар рано или поздно был бы полностью завален пустыми пивными бутылками, а на деньги от их сдачи можно было бы достроить станцию метро «Трубная».
С цирка на Цветном бульваре опять слышна бравурная музыка, но так как ветер дует с другой стороны, кажется, что музыка звучит не в цирке, а в представительстве КПРФ через дорогу напротив. Я замечаю, что Лидия улыбается. Скорее всего, мы опять подумали об одном и том же, поэтому я улыбаюсь ей в ответ и снова пытаюсь сконцентрировать внимание на том, что говорит Андрюша.
Бесполезно. Я никогда не смогу отнестись серьёзно к тому, что он считает смыслом жизни, а о меньшем он говорить не хочет. Но тут, к счастью, у нас с Лидией почти одновременно заканчивается пиво, и мы идём возобновлять его запасы, попросив Андрюшу остаться на месте и проследить за нашими вещами.
Покупаю две бутылки пива Лидии и две себе — очень опрометчивый поступок, если учесть, сколько я уже выпил. Что поделать? Пусть завтра я ещё не раз буду укорять сам себя за этот напрасный шаг, но сегодня мне всё равно.
Лида подходит близко-близко, и я слегка обнимаю ее за плечи. Мы замедляем шаг, но не только поэтому: до Андрюши остается ещё метров пятьдесят ничейной земли, миновать их скорее почему-то не хочется.
Андрюша продолжает свои философские рассуждения, как ни в чем не бывало. Правда, теперь он меньше ходит из стороны в сторону и чаще поглядывает на нас с Лидией: не устали, ребята? Нет, не устали. Но когда я допью шестую бутылки пива, может быть, она полетит и в тебя, мой друг.
Он вдруг останавливается на полуслове и беспомощно смотрит куда-то в сторону. Венок из одуванчиков падает с его головы в песок.
— Я поехал.
— Зачем?
— Там узнаю, — отвечает Андрюша и снова погружается в разговор со своим сознанием. Теперь его оттуда уже не вытащить.
Он поспешно хватает сумку и удаляется в сторону метро. Мы провожаем его взглядом, потом переводим глаза друг на друга. «Что с ним случилось?», — словно спрашивает меня она. У нее очень красивые глаза. Зачем спрашивать, Лида? Впрочем, извини, ведь я не имею права просить тебя о чём-либо — даже просить хотя бы изредка смотреть на меня ВОТ ТАК.
Я всё понимаю. Мы ведь не очень-то нужны даже самим себе, поэтому вряд ли имеем право требовать что-то друг от друга. И мы бы, наверное, вовсе не общались, боясь посягнуть на свою самостоятельность, но у нас уже есть эта обоюдная симпатия, с которой мы можем сделать всё, что угодно… Меня передергивает. Неужели, убегая отсюда, ты думал, Андрюша, что дороги свободы нас прижали друг к другу в этом тупике тесно-тесно, как влюблённых? Неужели ты решил, что кто-то из нас в этом виноват? Неужели ты обвиняешь нас только на том основании, что твой смысл жизни проходит мимо нас, как этот ветер, как эти солнечные лучи, как это весна?
— Лучше вспомни о венке… — говорит Лида и оборачивается ко мне.
Венок! Точно! Андрюша, ты же безумен, ты почти как ангел, и ты всегда будешь рядом в этот момент окончательного просветления, обретения ясности — иначе почему именно тебе сплели венок из одуванчиков?! Лида улыбается: она поняла, что до меня, наконец-то, все дошло.
Пора плести свой венок, и я придвигаюсь ближе. Пятая бутылка пива скатывается со скамейки и звонко разбивается об асфальт…

Тогда я действительно думал, что не буду ни о чем жалеть. Может быть, разве вспомню о прошедшем с некоторой печалью: ведь оно не повторится, а завтрашний день не продолжит столь быстро закончившееся сегодня. Зато можно будет успокоиться и как-то жить дальше.
Я верил, что снова приеду в институт и снова не пойду на занятия, но день будет уже другой, и мы с ним не узнаем друг друга в лицо, а о том, что произошло, будут напоминать разве что похмелье, пивная крышка в кармане и странный вкус на губах. И когда я встречу Андрюшу, как всегда курящего на крыльце стреляную сигарету, или может, если повезет, даже Лидию, мне, конечно, придётся снова знакомиться с ними, потому что я больше не увижу их такими, какими я знал их вчера. Но если я сначала пойду не на факультет, а вернусь на одинокую скамеечку в самом конце Цветного бульвара и увижу лежащий на ней забытый увядший венок из одуванчиков, я всё вспомню, улыбнусь и проснусь…
Какая наивность.

2.

Мы сидели с Андрюшей в маленьком факультетском кафе и пили самый дешёвый кофе, но зато — по третьей чашке. На столе лежали ни на что не намекающие конспекты по истории психологии и учебник Гриншпуна. Уже полчаса Андрюша рассказывал мне содержание романа, который он писал на протяжении всей своей двадцатилетней жизни.
— Я говорил тебе о двадцать восьмой главе, она непосредственно связана с шестой, ещё не написанной. Сейчас я пишу восьмую главу, в которой даётся описание города Эльдаррант. Туда как раз и приходит Странник, перейдя через горный перевал вместе с проповедником категорианской церкви. За проповедником охотятся схимники Антейского монастыря. В пути проповедник показывает Страннику свои гравюры о сотворении мира, из-за которых он подвергся изгнанию, и обучает его тантакскому методу изготовления бездымного пороха.
— А в чём вообще смысл его пути?
— Ни в чём. Это такой квест без определённой цели. В этом и заключается цель.
— Это получается очень странный роман. Без цели, без сюжета и без смысла.
— Так я и хотел. Это единственный способ избегнуть этического мусора.
— Избегнуть чего?
— Этического мусора. Это когда твоя установка по отношению к миру отказывает и начинает работать во вред. Когда теоретическая идея осуществляется тобой не потому, что она справедлива, а потому что она тебе эстетически близка. Если что-то такое происходит, то всё, крышка. Хиппи, верящие в свободную любовь, становятся разносчиками венерических заболеваний и нежеланных детей. А те, кто хотел расширения сознания, садятся на наркотики.
— Это близко моим убеждениям. Мой опыт говорит о том, что ни к чему привязываться нельзя, потому что настоящее — кратко, а будущее — не определено.
— Это тоже этический мусор… Поймёшь потом.
Я махнул рукой. Пытаться переспорить шизофреника — безнадёжное дело.
— Слушай, а как ты вообще попал на психологический факультет?
— Я учился в школе. Меня никто не понимал. Только в старших классах я познакомился с двумя леди, работавшими у нас психологами. Я им понравился, особенно одной, Кате. Она сказала, что мне будет тяжело в жизни, если я не узнаю о себе всё. Но она почему-то не хотела мне рассказывать и посоветовала всему научиться самостоятельно. Я послушался и поступил на психологический факультет.
— И ты прошёл тест на профпригодность?
— Конечно, прошёл. Ведь Катя научила меня, что нужно отвечать. Ещё она жалела меня, что я ничего не знал о женщинах. Боялась, что так и не узнаю. Ну и, когда я заканчивал школу, мы как-то напились… ну, в общем, ты понимаешь. Всё что я знаю о жизни, я знаю от неё — но и этого слишком мало, чтобы жить. Я и не живу. Я играю, я в домике.
Кофе в моей чашке закончился. Андрюша рассказывал дальше содержание своего романа, но я больше не слушал его. У меня был день рождения, и в этот день я хотел только одного подарка — увидеть хотя бы одним глазом её, мою неожиданную любовь.
Как обычно весной, я собирался отмечать свой праздник на скамейках Цветного бульвара со своими друзьями — Женей Флинтом, Мишей Городецким, Пашкой Катаевым и неизбежным Андрюшей. К счастью, ещё по пути в магазин я увидел её, Лиду, идущей навстречу — и это было лучшим началом дня.
— Привет. А у меня сегодня день рождения.
— Мне даже нечего подарить.
— Приходи на бульвар, это лучший подарок.
Посмотрев в её глаза, я понял, что, как обычно, всё самое важное сказано без слов.
— Конечно, приду. Семинар Мельниковой закончится, и я приду, — быстро ответила Лида и поспешила к пешеходному переходу: перерыв уже заканчивался.
Я почему-то вспомнил, как год назад Флинт подарил из-за безденежья мне на день рождения всего лишь бутылку пива. «Ненавижу», — подумал я. Впрочем, обычно мне вообще не дарили подарки. Вспышка агрессии просто вернула в состояние равновесия мою психику, растревоженную любовью.
Катаев приволок свою подружку, Марго — суматошную и довольно глупую девочку с какого-то младшего курса. Городецкий, раз в пять минут интеллигентно поправляя очки, раскрывал тему эстетики германского фашизма. Широкоплечий и малоинтеллектуальный громила Флинт, как обычно, смачно матерился, высмеивал Андрюшу, а в случае появления на бульваре какой-нибудь случайной девушки убегал знакомиться. Вскоре он привёл двух сильно пьяных и не отягощённых интеллектом дам, которые почти ничего не говорили, повиснув на мощных Флинтовых плечах, и просто смотрели на Мишу, сидящего напротив. Почувствовав некоторый интерес к своей персоне, Городецкий стал с особым воодушевлением рассказывать об охоте на ведьм и экзорцизме.
Часа через полтора после начала пьянки появилась и Лидия. Окинув взглядом нашу нетрезвую компанию, моя любимая, как обычно, лишь насмешливо улыбнулась вместо приветствия.
— Ну, пойдём, — сказала она, взяв меня за руку.
Городецкий понимающе улыбнулся и закивал.
— Куда? — заревел Флинт, скорее, для порядка: дамы на его плечах упорно засыпали, и с ними надо было что-то срочно делать.
— За пивом, дубина, — ответил я, — ты же всё вылакал, гад, ни бутылки девушке не оставил. Так что теперь, хочешь не хочешь, надо идти в магазин.
— Я могу отлить, — по-идиотски заржал Флинт.
— Себе отлей, — ответил я и повёл Лидию по бульвару — сначала к магазину, потом мимо магазина и, наконец, в метро.
— Поехали ко мне, — предложил я.
— А твои друзья?
— Они уже напились, им хорошо…
— Ладно, поехали. Только не забудь потом вернуть меня обратно.
Мы прошли через турникет и ступили на ленту эскалатора — одного из самых длинных в московском метро. Лида стояла на ступеньку выше и была как-то ближе, чем обычно. Наконец, я решился и обнял её. Лида закрыла глаза и коснулась моих губ — но тут даже один из самых длинных эскалаторов закончился, и мы пошли к поезду метро, отложив всё самое желанное на потом.
Пошатываясь от алкоголя и предвкушения любви, я никак не мог решить, что лучше: выспаться в метро или, наоборот, стараться не заснуть. Жизнь лишила меня выбора: я отключился, стоя, держась за поручень.
— С тобой всё в порядке? — спросила Лида.
— Да. Главное не забыть выйти на нужной остановке и прогуляться до дома пешком.
— Какая твоя станция?
— «Войковская».
— Спи.

Наш маршрут по квартире был прост буквально до неприличия: от входной двери к дивану. Даже до кровати, на которой было бы удобнее расположиться, мы не добрались.
— Тогда, весной, я поклялась не изменять своему молодому человеку. И изменила.
— А теперь?
— Теперь я ничего никому не обещаю.
— Ну, всё, молчи.

Почему бессмысленно рассказывать о любви? Потому что, когда мужчина и женщина хотят друг друга, они больше ни о чём не могут думать. У нас было не так уж много времени, мы не хотели отвлекаться на то, что от нас не зависело, но и этот день рождения закончился, как любой другой день, ровно в 00:00.
Лида присела на край дивана, нарочито медленно одевая сначала трусики, потом колготки, потом всё остальное. Я лежал, ленясь вставать. Наблюдать за Лидой было приятно.
— Останешься на ночь?
— Ну, ты что, я же приличная девушка.
Я засмеялся. Засмеялась и Лида.
— Пойдём, провожу тебя до метро.
— Пошли.
Ночная улица «Зои и Шуры», как у нас в районе для краткости называли улицу Зои и Александра Космодемьянских, так и норовила вернуть к реальности то своими трамваями, то смехом нетрезвых людей, возвращающихся по домам со своих собственных, локальных праздников. Москва, огромное общероссийское общежитие, изо всех сил старалась поярче моргнуть светом, погромче спугнуть звуком — в общем, так или иначе, привлечь внимание двух людей, отрицающих факт её существования на свете.
Мы целовались всю дорогу, но я боялся признаться в главном.
— Я хочу сказать тебе…
— Что влюблён? — в голосе Лиды слышалась боязнь разочарования.
— Нет. Что подсел. Ты — наркотик, ты знаешь об этом?
— Теперь догадываюсь. Ну, что ж, значит, теперь мы немного больше знаем о наших планах на будущее. Только не говори мне, что любишь меня, я не знаю, что означает это слово. Понимаешь, «любовь» — это банальность, штамп, пафосное определение, лишённое смысла. Говори, что угодно, но используй только те слова, смысл которых понимаешь и можешь объяснить.
— Хорошо.
Мы подошли к станции метро. Расставаться не хотелось.
— Отпусти меня, — попросила Лида, — я и завтра с тобой буду, не бойся.
— Ты знаешь будущее?
— Никто его не знает. Но лично я его создаю.
Я поцеловал Лиду ещё раз и потом, стоя у перехода, долго наблюдал, как она спускается по лестнице с задумчивой улыбкой женщины, которая только что была обласкана и любима. Которая будет вспоминать об этом всю дорогу домой, а потом, ложась спать, задумается о том, что всё это здорово было бы повторить. Ну и, конечно, эта женщина будет счастлива ещё и потому, что никто, кроме её мужчины, не догадывается, какую тайну хранит эта её улыбка.

3.

В тот год, так толком и не заметив весны, мы с Городецким и Катаевым оканчивали институт. Май прошёл в подготовке к последней летней сессии: угадав нашу наивность, преподаватели пытались напугать нас пересдачами и заставить по-настоящему поучиться хотя бы один раз, перед госэкзаменами.
Учёба давалась мне с большим трудом: голова была целыми днями занята мыслями о Лидии. Вечером моя любимая приезжала ко мне и первым делом сбрасывала на пол конспекты с дивана, но ни разу так и не осталась у меня на ночь. Заснуть я после её отъезда не мог и потому снова механически читал конспекты, надеясь, что даже так хоть что-то отложится в голове. Каждая новая ночь была тяжелее предыдущей.
— Ты только не обижайся, но я не люблю тебя, — объяснила мне однажды Лида, — это чувство называется как-то иначе, я пока ещё не поняла, как именно. Понимаешь, это очень важно: связь между словами — это как связь между материей и космосом. Найдя нужное слово, нужный знак, можно понять смысл бытия, другой возможности у нас не будет. Так что и ты мне не говори, что любишь, ты всё равно не знаешь, что это значит.
— То есть, «да» и «нет» не говорить?
— Именно. Мы же не знаем, какова реальность на самом деле, только допускаем различные варианты её сосуществования с нами. Несложное правило, верно?
— Мне всё равно. Только будь со мной! — говорил я в ответ.
Я врал: всё равно мне не было. После каждого её отъезда я оставался у станции метро и, вглядываясь в ночное небо, долго думал о бесконечности, космосе, смерти.
— Мне кажется, внутри тебя бесконечное пространство, — сказал однажды я.
— Может, и так. Там темно и тихо — это всё, что я знаю о вакууме внутри себя.
После часа-полутора ночных блужданий у меня начиналась истерика. Я вырывал из газона тюльпан, втыкал его в недопитую бутылку пива, садился на землю и погружался в осознание своей беды с такой болью и, в то же время, таким наслаждением, с какими дети копаются в своих ссадинах и порезах. Думая целыми днями о Лидии, я не знал, я отказывался знать, как можно жить без этой моей любви, предпочтя ей стремление к космической истине. Игра обязывала дать новые имена моим чувствам, но я не привык врать.
То, что Лидия не любила меня, могло означать, что она не была моей судьбой — и если бы какая-нибудь девушка в минуту моего просветления поманила бы за собой, я бы пошёл — несмотря на всю свою наркозависимость. Но кому нужен наркоман, сидящий на земле и разговаривающий по душам с тюльпаном, воткнутым в бутылку? Не имея счастья, я был лишён и надежды.

Депрессия, любовь и учёба сопутствовали друг другу в моей жизни довольно долго. Первой закончилась учёба — выпускные экзамены выходили на финишную прямую.
Наконец, в солнечный июньский день, когда после недолгого измывательства нашему курсу проставили законные «четвёрки» и «пятёрки», мы выбежали на бульвар и заорали — каждый то, что пришло ему в голову, все пятнадцать человек нашей группы.
— В мусор! — закричал Городецкий и стал разбрасывать из сумки ксерокопии конспектов.
— Шпоры туда же! — Катков швырялся убористо исписанными тетрадными листиками.
Кто-то достал зажигалку, бумага заполыхала. Городецкий открыл бутылку водки и передал по кругу.
— Есть чем запить? — спросила одна из девушек.
— Запить нечем, могу зацеловать! Хочешь? — дерзко ответил Миша и захохотал.
Стали пить из горла, передавая бутылку по кругу вместе с шоколадкой, припасённой нашей старостой Женей.
— Получайте, суки! Жрите свои сознания-подсознания, инсайты-инцесты! — Миша носился по горящим листкам, высоко подпрыгивая и размахивая руками.
— Эй, третья группа! Получайте добавки! — послышались сзади вопли следующего потока сдавших экзамены.
Мы ответили радостными матюгами, и конспекты задымились с новой силой. Катков пнул урну и стал танцевать на высыпавшемся мусоре.
— Сво-бо-да! — скандировали выпускники и выпускницы, обнявшись и прыгая вокруг нашего дикого палеолитического костра, — сво-бо-да!
Выпускной вечер мы провели, напившись до безумия. И в те дни, и ещё несколько лет вперёд ликование моё не ослабевало. Радостный, возбуждающий вопль «Сво-бо-да!» был в моей памяти так свеж, будто мы носились по бульвару и жгли конспекты лишь недавно, накануне…

Вскоре Лида собралась уезжать к родственникам на Украину. На перроне Киевского вокзала я был представлен её родителям — молчаливым, немолодым людям, с которыми никак не получалось найти никакой темы для разговора, кроме их дочери. Их отношение ко мне казалось странным: словно я полюбил ребёнка-инвалида и теперь сам был объектом жалости. «Где-то я уже словно это видел», — подумалось мне.
— Не беспокойся, я ненадолго, — успокоила меня Лидия, — постарайся переключиться пока на философию, тебе её сдавать в аспирантуре, если не передумал.
— Не передумал.
Поступать в аспирантуру мне предложил старый профессор Сахаров, польщённый тем, что для дипломной работы я взял довольно редкую тему, развивающую его собственные исследования. Лидия, узнав о такой рекомендации, тут же меня поздравила. После этого отказываться от поступления не имело смысла.
С окончанием университета учёба стала даваться неожиданно легко. Открыв обычный учебник по философии, я уж через час отлично понимал всё, что казалось скучным и зубодробительным на первом курсе. На следующий день учебника мне уже не хватало, и я стал искать интересное продолжение во всём, что попадалось под руку — от Платона и Канта до Макса Вебера.
К возвращению Лидии я был готов к экзаменам на сто процентов. Вскоре она раздобыла ключ от дачи, и пока её родители оставались на Украине, мы перебрались туда — в тихую деревню под Малоярославцем.
Весь июль и начало августа мы ничего не готовили, почти не выходили из дома и даже не особенно старались одеться, встав с постели. Всё равно вся одежда разлеталась во все стороны при первом же наплыве страсти.
— Когда испытываешь оргазм, ты как бы умираешь, а потом обратно возвращаешься, — говорила Лида, сидя голой на подоконнике, спиной к окну, — это больно — каждый раз умирать. Но зато как приятно! Ты тоже наркотик. Мой ли, не знаю, но я на тебя подсела.
— Может быть, это и есть…
— Любовь? Нет, нет, не хочу этого слышать! Есть только смерть, и ещё немного секса. Хочу тебя…
Поступление в аспирантуру я завалил, срезавшись на английском языке.

Осень подкралась к городу, как убийца с финкой в руках. Думая в предпоследнюю неделю августа о том, что скоро сентябрь, я уже повсюду встречал жёлтые листья, лежащие на тротуарах. А первый осенний день выдался таким холодным, что, высунув нос из дому, я был вынужден тут же вернуться обратно, чтобы переодеться. Это было похуже даже октября.
Несмотря на работу психологом в детском клубе, я продолжал почти ежедневно приезжать на факультет: Лида училась на последнем курсе, а Андрюше и Флинту и вовсе оставалось до выпуска два года. Впрочем, ни с Андрюшей, ни с Флинтом я теперь не виделся так часто, как раньше. Да и не пил почти, начав впервые в жизни беречь своё время для чего-то другого.
— В среду мы шли по Ленинградскому проспекту и разговаривали о Геродоте, — рассказывала Лида об Андрюше, идя со мной от факультета к метро, — Потом он сказал, что хочет сводить меня в любимый букинистический магазин, и мы свернули в какие-то улицы. Я ему рассказывала, что чувствую в себе строение гриба, точнее, грибницы. И хочу перевести это строение на русский язык. Он ответил, что тоже хочет перевести на русский язык свою потустороннюю реальность. Когда мы пришли к магазину, оказалось, что он был закрыт. А в мусорном баке рядом валялись какие-то ветхие книжные листочки, которые хозяева лавки выкинули, наверное, совсем от безнадёжности. Тогда Андрюша залез в мусорку и стал их бережно доставать, складывая к себе в рюкзак.
— А что было дальше?
— Ничего. Он попытался подарить мне несколько самых лучших, но я не приняла подарка.
— А Флинт что поделывает?
— Не знаю. Я его не люблю, он похож на какашку — ещё не выкаканную, но уже слегка подсохшую. С ним даже о строении гриба не поговоришь, не то, что о Геродоте.
«А с тобой не поговоришь о любви…», — думал я, мучаясь от нерастраченной нежности.
— Поехали ко мне?
— Езжай один, я освобожусь поздно и приеду к тебе сама. Завтра семинар Андреевой, я чувствую с ней женскую солидарность, и хочу подготовиться.

4.

По традиции день факультета, отмечавшийся первого ноября, являлся одновременно и вечером встречи выпускников.
Каждый год сценарий праздника был одним и тем же. Сначала проходила официальная часть, никого, кроме студентов, не интересующая; в это время на факультет сходились люди с позвякивающими сумками и занимали никем не запираемые аудитории. После небольшой прощальной речи декан уезжал домой; по традиции его провожали аплодисментами до машины. После этого начиналась вакханалия: студенты, выпускники, аспиранты, преподаватели пили, курили и хулиганили, где попало.
Моя обычная компания вместе с Лидой и молодым преподавателем Пироговым заперлась в одной из аудиторий. Там мы распивали принесённый с собой алкоголь и беспорядочно фотографировались у доски за кафедрой. Взяв в руки гитару, я пел какие-то дурацкие песни. Флинт рисовал на доске матерное граффити. Пирогов с кафедры вещал о пользе алкоголизма. Миша Городецкий пытался петь фальцетом, не вытаскивая сигарету изо рта. Катаев с Марго танцевали, в порыве чувств сшибая парты.
В дальнем углу аудитории Андрюша, встав на одно колено перед сидящей на стуле Лидой, читал по книжке какие-то стихи. Не то стихи были длинные, не то их было много, но, в конечном счёте, силы его закончились, и Андрюша рухнул у ног хохочущей Лидии, обняв её за колени. «Где-то я уже это видел», — подумал я.
— Слушай, друг, если ты нажрался, веди себя прилично, — мрачно сказал я, отставив в сторону гитару.
Андрюша, переведя на меня бессмысленный взгляд, попытался встать, но вместо этого уткнулся Лидии в колени, и она снова засмеялась. «Странно, этого не может быть», — думал я. И действия Андрюши, и смех Лидии мне казались заученными, повторёнными не один раз.
Оторвавшись от написания очередного неприличного слова, Флинт подбежал к Андрюше и, схватив за шиворот, грубо поставил его на ноги. Тот, покачиваясь, сделал несколько шагов к ближайшей парте и, не дойдя до неё, лёг на пол.
— Я же говорю, клиническая картина очевидна: человек нашёл своё счастье в контакте с окружающей средой, — радостно резюмировал Пирогов, размахивая початой бутылкой портвейна.
Все зааплодировали. Марго забегала с фотоаппаратом, засверкала фотовспышкой. «Через пять лет Пирогов будет писать каждому из нас на электронную почту, умоляя уничтожить фотографии», — подумал я. Ощущение бреда не исчезало.
Возвращались в метро поздно. Неспособный к самостоятельному передвижению Андрюша то пытался обнять Лидию, то падал на плечо гогочущего Флинта.
— Эй, красавицы! — вопил наш гигант, — перед вами трое самых офигенных чуваков нашего факультета! Точнее, двое, потому что один уже потерян для общества! Идите к нам, потеряемся для общества вместе!
Смеющиеся и пьяные мы попрощались у станции метро и разъехались — каждый в свою сторону. «Почему мне кажется, что это в последний раз?», — думал я.
— Поедем ко мне? — предложил я Лиде, как обычно.
— Нет, уже поздно, я домой.

Теперь я проводил больше времени на работе, чем на факультете или дома. Благодаря тому, что мне отрядили в помощь выпускницу педагогического колледжа Машу, забот стало немного меньше, но я всё равно засиживался в клубе допоздна, никуда не стремясь и ничего не желая. Странность происходившего на дне факультета никак не выходила из моей головы. Несколько раз в неделю я набирал мобильный телефон Лиды, но всякий раз она оказывалась вне зоны доступа.
— Тебе не доводилось работать с наркоманами? — спросил я как-то у Сергея, своего начальника, тоже выпускника нашего факультета.
— А ты уверен в том, что действительно хочешь что-то о них узнать?
— Я столкнулся с чем-то, чего я не понимаю. Может, это наркомания? Я же не работал по этой части, откуда мне знать.
— Будь уверен, если ты с ними столкнёшься, то не перепутаешь, — ответил Сергей, и разговора на интересную тему не получилось.
Шло время, приближался Новый год, но у меня по-прежнему не получалось ни о чём думать, да и праздновать что-либо я не хотел.
— Праздник можно устроить в любой момент, — сказал я как-то Маше, — для этого совершенно не обязателен Новый год.
— Прямо в любой-любой? А давай сегодня!
Я улыбнулся. Кто знает, может, именно такого события в жизни мне и не доставало?
Вечером, после окончания работы мы шли по Ленинскому проспекту с открытой бутылкой шампанского и пили из пластиковых стаканов прямо на морозе, закусывая греческими оливками, купленными только что на развес из большой бочки. («Ух ты, какие гигантские! Никогда не видела таких!», — воскликнула Маша). Повсюду горели гирлянды, светились неоновые вывески, иногда встречались первые наряженные ёлки. Город словно испытывал облегчение, готовясь к празднику за три недели до его официального срока.
Чёрное небо над головой не казалось больше бездонным: кружащиеся снежинки словно притягивали космос к Земле.
— Интересно, там наверху — Бог или Бесконечность? — задумчиво пробормотал я.
Маша пожала плечами и улыбнулась.
— Кто бы там ни был, он помогает мне верить в чудеса. А ты веришь?
Я посмотрел на неё более внимательно, чем обычно. Светлые, слегка вьющиеся волосы. Милая, простая девчушка. Не наивная, но и без зауми. Ничем не похожая на Лиду.
— Теперь верю, — ответил я.
За спиной послышался грохот — с крыльца какого-то магазина счищали снег. «Наверное, так рушатся отжившие своё философские концепции», — с горькой самоиронией подумал я.

Следующий раз я встретил Лидию уже весной. Увидев её издалека, стоящую на крыльце факультета в толпе девчонок-однокурсниц, такую же красивую, гордую и насмешливую, как обычно, я почувствовал, как испуганно бьётся моё сердце. Мои мысленные разговоры с Лидией продолжались уже три месяца, и я знал, что нет никакого смысла воспроизводить их вслух.
Заметив меня издалека, она сделала несколько шагов с крыльца и остановилась. Я подошёл ближе.
— Ты предал меня. Ты перестал мне звонить и уже четыре месяца спишь с другой.
— Ты тоже предала меня. Ты спала с ними со всеми — и с Флинтом, и с Городецким, и с Пироговым, и даже с Андрюшей. Конкретно с ним — в тот день, после букинистического магазина, когда после этого вы пошли к нему в гости. Я понял это на День факультета. Руки каждого из них помнили твоё тело. Я не мог перепутать, ведь мне тоже знакомо это чувство.
— Да, я не умею отказывать, когда чувствую, что мужчина меня хочет! Но я никого не предавала. Я сразу сказала, что не люблю тебя.
— Да, ты не предавала. Но и я тебя не предал. Я просто ушёл в тот момент, когда ты выпустила меня из рук, когда понял, что не могу жить без любви. И теперь я люблю. Я просто сумел излечиться от этого наркотика, понимаешь? Я больше не с тобой, Лидия.
— И ты больше не позовёшь меня к себе?
— Нет.
На лице Лидии ничего не поменялось. Не обернувшись, она сделала несколько шагов по ступеням в сторону двери.
— Подонок… — пробормотала она за полшага от входа.
«Ты так ничего и не поняла!», — послал я отчаянный мысленный сигнал вслед, но этот разговор уже был окончен. Я знал, что теперь не буду с ней рядом никогда, даже, может быть, не узнаю её на улице, если случайно встречу. И этот чёрный, бездонный космос, лишённый человеческой теплоты, больше не будет моим постоянным спутником, моей ежедневной тоскливой дозой.

Когда светит солнце, мы смеёмся чаще, и никого это не удивляет. Я вернулся в родные края, я шагаю по знакомой улице, и мне хорошо просто от того, что сейчас весна, и я — здесь.
Андрюша идёт по бульвару, широко размахивая руками, и рассказывает содержание очередной главы своего романа. Щебечут синицы, и мне кажется, что именно сейчас они слетятся к его ладоням, и облепят его, как вороны пугало. Деревянные скамейки, урны и алкоголики выглядят точно так же, как год назад, но теперь в наших с Андрюшей жизнях уже всё иначе, всё не так. «Обжёгся ли он там, где я едва не сгорел?», — думал я. Ведь если бы не его искреннее, любящее сердце, кто знает, как сложилось бы для меня первое ноября, да и вообще вся жизнь.
— Когда Странник приходит в замок Прекрасной Дамы, он остаётся там только на ночь, после чего продолжает свой путь среди скал. На этом оканчивается двадцать четвёртая глава, — подытоживает Андрюша.
— Только на ночь? Но почему? — спрашиваю я, понимая намёк.
— Зачем дольше? Ему нужно пройти свою дорогу до конца. Ни одна Прекрасная Дама не отправится за ним следом, это только он, возможно, мог бы её сопровождать. Но, конечно, только в том случае, если бы у него не было Пути.
Я перевожу дух: спасибо тебе, Андрюша, дорогой мой друг-шизофреник. Теперь я вижу, что твоя хрупкая душа сумела легко миновать это опасное приключение, и увлечение наркотиком не подкосило тебя так жестоко, как когда-то меня. Может, купить тебе пива? Нет, нет, долой прошлое, сейчас мы идём уже по новым контурам бытия. Изменённое состояние сознания остаётся теперь позади — там, где закончилось наше взросление, первые торопливые ошибки, болезненный поиск. Теперь мы уже никогда не будем похожи на ждущих счастья детей, которые ещё не познали ни удивления, ни боли…
Единственное, что останется в нашей жизни прежним — только одуванчики, новый урожай которых появился на газонах Цветного бульвара, улицы, на которой я провёл целых пять лет своей глупой и радостной жизни. Глядя на эту весёлую жёлтую россыпь, я невольно улыбаюсь.
— Ты не помнишь, как зовут тех двух леди, которые так славно умеют плести венки? — спрашивает Андрюша, когда дорога упирается в достроенную, наконец, станцию метро «Трубная».
Мы смеёмся и возвращаемся обратно к факультету. Я знаю здесь всех, и, конечно, помню имена этих девушек, одна из которых скоро станет самой близкой и верной Андрюшиной подругой на долгие-долгие времена.