По серому городу снуют серые толпы серых людей,

Но всё вышеизложенное кажется серым сугубо с их точки зрения,

А я, как потусторонний космический чародей,

Брожу сквозь стены и века без малейшего зазрения

Не только совести, но и, например, страха.

Я не вернусь в прах, потому что пришёл не из праха.

Я неисповедим, как точка крепления маятника Фуко,

Подобно тау-нейтрино, меня в западню не загонишь.

Когда вы испускаете дух, мне дышится легко.

Мне иной раз говорят: МС Андреев, а ты узаконишь

Вселенское презрение к людям во имя сверхчеловека?

Я обычно отвечаю: ты чё, олень, гонишь?

На ваших глазах я совершаю открытие века:

Если я выше звёзд, это не значит, что вы ниже грязи.

Когда всё на своём месте, это достойно одобрения.

Я вообще не улавливаю никакой связи

Между самого себя возвышением и всех остальных принижением.

Я же не мешаю вам упираться макушкой в небо,

Если вам внезапно такое приспичит желание.

Вы этим не отобьёте у меня мой кусок хлеба,

Напротив – я буду только рад подобной компании.

Но хватит об этом, чё вы меня отвлекаете?!

Я ваще собирался сделать психоделическую зарисовку,

А вы тут пришли и в словоблудие меня увлекаете…

Помолчи, адресат, жуя тёртую с сахаром морковку.

Ну ты, адресат, и козлина, я из-за тебя утомился,

Отпало желание создавать этот текст далее.

С твоей, тля, подачи я окончательно заленился,

Пойду положу в банку свои мозги усталые.

Но на полпути к банке мне повстречался Гейченко,
Он сказал: стих прекрасен, но концовку выпили.
В руке у Сергея была медная леечка,
В ней плескался чаёк. Чаёк мы выпили.

Пошёл я дальше, но тут с рашпилем и киянкой

Выкатил закованный в сталь Маркевич.

Он сказал, что концовка отдаёт нездоровой пьянкой.

Я сказал: ща исправлю! – и ускакал как на сером волке Иван-царевич.

Люди, довольно! Не провоцируйте меня!

А то из стиха выйдет законченная фигня!

Раз, два, три, четыре, пять –

Ставлю точку, вашу мать!11