Либретто альбома «Текст»

Трек-лист:

1. Табуретка

2. Ворота

3. Любил говорить с Богом — глупый гений

4. Интимный шансон

5. У Экжежтута есть друг Смирнов

6. Осень в Марьине

7. Горбун

8. Элеонора Арнольдовна Тчайникова

9. Вещи

10. Пушкин был очень хорошим поэтом

11. Станкевич

12. Посидел, подумал — проснулся в поту

13. Ветер — пение (?)

14. Мне 21

15. Сентябрь

Содержание треков:

Табуретка

Представим себе бешеную зубастую табуретку, гонящуюся за бледным писателем по центру города. Она не подходит близко, всё выглядывает из-за углов, а он одет в лёгкое пальто. Сначала он просто быстро идёт, изредка оборачиваясь и не веря своим глазам. Потом становится невыносимо очевидно, что эта тварь сама перебирает ножками, теряет равновесие, подпрыгивает и хочет молока. Её сбивает велосипедист, она трогательно брякается на спину и по-жучьи копошится, чтобы перевернуться. Она так шустра, что по сравнению с ней все люди вокруг – ползущие коряги, отороченные мхом. Она отстала на два переулка, но потом возникла перед носом. «Будь я жохлят!» — он отскочил и кинулся в первую попавшуюся дверь. Дверь оказалась чем-то вроде паба и имела за собой стаю гигантских табуреток и толстых стульев. В углу стояло пианино.

Ворота.

Свободное говорение о том, каково искусство вообще.

 

 

Любил говорить с Богом — глупый гений

Павел Александрович, то есть, простите, Пётр Сергеевич, любил говорить с Богом, и всё чаще в тяжёлые минуты. Бывало, не может он утром встать и просит: «Господи, сделай так, чтобы я не опоздал, чтобы я проснулся». Разумеется, это не помогало.

Пётр Сергеевич был добрым человеком, и как многие добрые люди, он часто глупо выглядел.

Он надумал поджарить яичницу, оставил подсолнечное масло на сковороде и пошёл греть руки в ванную. Нагрев руки, он вернулся к своему завтраку и обнаружил на плите узкое пламя до самого потолка. Слёзный комок подступил к горлу, Пётр Сергеевич ощутил свою ненужность. Всеми покинутый, он уже четыре месяца один живёт в четырёхкомнатной квартире. Но больше всего здесь тяготило то, что всё это – и квартира, и яичница, и сам он – было как будто ненастоящим, художественной деталью, к тому же сомнительного качества, и находилось во власти таинственных внешних сил.

Гений, конечно, должен быть умным. Глупый гений – это нонсенс. Но таких большинство. Взять хотя бы соседа моего Анатолия Марковича. Он, чего греха таить, сдаёт квартиру, и поэтому настоящий мой сосед – Семён без отчества, что приятно, ейчанин и востребованный врач. С ним вместе мы беседовали о прелестях памятника Поддубному и герантологии. На памятнике начертаны глубокие строки:

Себе соперников не зная,

Лишь смерть не смог он победить.

Фамилия у Семёна забавная: Экжежтут. Так что я советовал ему заняться химией. Он стал на дому делать лаки и краски. Я не чувствовал вони и забеспокоился. Выяснилось, что у Экжежтута были две немецкие бабушки, что и позволило ему соблюсти все санитарные рекомендации.

Тем временем я боялся старения. Я пил чаи, купил кучу книжек академика Сытина, читал вслух страшные заклятья, накладывал на себя руки – всё небезуспешно. По сравнению с Экжежтутом, как растворителем упившимся, я прямо-таки пыхал здоровьем. Румянец, знаете ли, крепизна – всё как полагается. И чем больше он хирел, тем сочнее становился я. Наконец, его маленький сын пришёл ко мне и заявил, что тоже не хочет стареть. Так я и занялся учительством.

 

Интимный шансон

Без слов, с завываниями в стиле одесского танго, советского рок-н-ролла и криков попугаев, туканов и павианов.

 

У Экжежтута есть друг Смирнов

У Экжежтута есть друг Смирнов, который знаком с известным музыкантом Тарандой. Кажется, обычные и необычные фамилии в России встречаются в шахматном порядке: Иванов дружит с Храпанюком, тот – с Кузнецовым, который в свою очередь – с Бёме.

Смирнов очень порочный человек. Я давно, даже никогда не испытывал отвращения перед грехом, сейчас же, к расстройству моему, опять ничего такого не ощутил. Все люди вообще перестали бояться мерзкого, оно их скорее привлекает, но чаще они принимают его как погоду. Человек ничему не ужасается, тем более в себе. Тем более в Смирнове. Он совсем не пошл, совсем не бестактен, даже не лжив. Но он красив, томен, ничего не признаёт, посмеивается над моим киотцем в углу, иконкой в кошельке и «милыми такими книжками» на полках. Он говорит, что все эти люди, которых я читаю, были жутко остроумны, что они всё это очень ладно придумали и что тончайшим из искусств следует признать искусство создания вероучений. Да, он говорит это так волнительно, так вовлечено и проникновенно, что я тоже думаю, какие молодцы у меня в библиотеке. У Смирнова серьёзный, жалобный взгляд. Он настоящий развратник.

Представим себе, что Смирнов входит в комнату, садится и произносит такую речь:

— Я, значит, вот как думаю. Случайность создаёт судьбу. Ты ничего не делаешь, и с тобой происходят случайности. Когда ты включаешь волю, ты их выключаешь. Можно думать, что их создают другие люди своей совокупной волей, но ежу понятно, что никаких людей для этого не хватит. Люди конечны. Когда ты включаешь волю, отчасти то, что происходит, начинает зависеть от тебя. И тут появляется вопрос: залезает ли Бог ещё и в тебя, предопределяет ли, чего ты захочешь? Или он работает только снаружи? Говорят, что есть свобода воли; но заковыка в том, что свобода – это Бог.

Нет, так он говорить не будет. Ах, грешные злецы никогда не бывают занудами. У них не бывает ни слепого восторга, ни угрызений совести. Все грешные злецы чуют стиль. Я не радовался своему превосходству, я не завидовал тому, что он, такой больной и несчастный, так хорошо складывает истории, может так скроить сюжет своей выдумке (рубашка на нём, и правда, точно по фигуре, будто подогнана); я не жалел его, гордо гниющего в уверенности, что мы все живём для кого-то, для музеев, для родных. «Смирнов, да ерунда всё это. Плешивый ты альтруист», – сопел Экжежтут, потягивая холодный кофейный студень через соломинку. «Сеня, ты своей соломинкой меня сбиваешь». «Как ещё я тебя сбиваю?» «Очень просто: твой кофе холодный и густой, в нём затвердел второй закон термодинамики, а я всё время думаю, как ты его оттуда высасываешь». «Ой, Пригожин лядов; ишь мне тут. Так и скажи, что звук неприятный».

Согласно логике повествования, я бы должен был здесь назвать профессию Смирнова, но вместо этого ограничусь рассказом о самой логике повествования. Вот говорят: «логически мыслить». Но причём здесь мышление? Логика скользит по поверхности, приспосабливая мир к нашей соображалке. А мышление погружает нас в него. Конечно, можно сказать, что логика служит мышлению иеструментом, но если я использую деньги, чтобы купить кефира, кефир от этого не становится денежным.

Приведём пример. Между невыдающимися людьми, а также между выдающимися, когда они объясняют свои мысли, давно ведётся спор, имманентен Бог или трансцендентен. Логика здесь поможет разве что объяснить суть дела. Мыслящему же человеку понятно, что такое сущее, как Бог, всеедино. Это значит, что он во всём присутствует и ни на что не сводится, лежит на границе, которой, конечно, нет. Для логики Он разом имманентен и трансцендентен, а также разом ни имманентен, ни трансцендентен. Иными словами, Он в, вне, не в и не вне, что, прошу заметить, вовсе не одно и то же, а также не два.

Ладно уж, Смирнов тоже врач. Эти двое, один из которых охвачен вежливым грехом, единственные близкие мне люди. Но я сейчас поссорюсь с ними, потому что жизнь моя, видно, уже никакая не забавная, никакая не скучная, никакая.

О, я знаю, зачем мне жить пятьсот лет! Я призван спасти Россию! Нам грозит вымирание, конец истории, рассеяние, потеря традиций. Нужно спасти дух народа. Для этого обычной жизни не хватит. Я буду тайным руководителем величайшей культурной программы. Я буду скрываться, раз в тридцать лет менять имя, писать эпохальные сочинения под псевдонимами. У меня будет много семей и много детей, одарённых и трудолюбивых. Я не буду стареть! А потом я умру насильственно, здоровый, светящийся, и воскресну только вместе с остальными. Да! Я посвящу всю свою тяжёлую жизнь патриотической борьбе.

 

Ничто – это вам не что-то. Небытие – это не противоположность бытию, потому что тогда бы оно стало с ним на равных. Много чести. Небытия нет, ничто – не что, ничего – нет, оно не есть. Иначе получается, что зло с добром уравновешиваются. Зло рождено небытием и тоже ничего не есть. Зла нет; это его главная черта. И там, где отвергнуто добро, зло нетствует. Оно может только нетствовать, но это нетствие ^[1] не такое же, как существование добра, только наоборот. Или такое же? Да ну его, давайте лучше вот о чём.

Сейчас расширяют Ярославскую дорогу. Хорошо, конечно, ездить будет чуть-чуть быстрее. Но вот вложить эти деньги в местные просёлочные дороги – и край расцветёт.

Я живу теперь в самой дохлой деревне этого края. У Смирнова был дед или прадед, который семь месяцев назад отметил девяность три года и дал дуба. Я продал дачу, купил дом деда,сам заготовил дрова. Квартиру сдаю и живу безбедно. Притащил оттуда всю свою библиотеку и микроволновку. Тут просто настоящая изба, с мышами и ставнями. Ещё при Ленине строилась, видимо. В огороде растёт ирга; яблони вишни. Починил теплицу, посадил помидоры, но как-то не растут. Скворцы передразнивают меня, соседи стесняются здороваться, козы внимательно разглядывают.

Если круги, в которых я обращался, и можно назвать светом, то я не светский человек. Я не умел себя держать, красиво говорить с людьми, всех замечать, не быть медведем, не быть посмешищем. Я веселил общество, стараясь быть серьёзным, я знал женщин, забывая детали, отпуская сомнительные комплименты. Мне хотелось говорить правду, говорить по существу, но получалась одна неучтивость. Поэтому мне и казалось, что надо уехать подальше, жить отшельником, просто не травмировать общество. Сколько нелепых трагедий произошло из-за моей непредупредительности! А вы сами-то можете прожить без общества, чтоб не сосать друг у друга кровь? И всю эту европейскую шушеру не люблю. И язык английский мерзкий, скользящий по сухому.

 

Осень в Марьине

Без слов, гитарно и промозгло. В середине — чарующе промозгло.

 

Горбун

Пятьдесят лет назад в посёлке Заветы Ильича жил знаменитый ботаник. Я запамятовал его фамилию. Учёный имел единственного сына, горбуна, но горб был не сзади, а спереди. Он успешно учился медицине в Московском университете. Его любила одна очень красивая девушка, просто роскошная. Все дивились, что она собирается замуж за этого горбуна с таким неестественным оскалом. Но она вышла за него. Потом они уехали в Африку, довольно долго там жили, видимо, лечили детей из африканских соцстран. Горбун был очень умный, кажется, даже занимался наукой. Кажется, он рано умер, потому что тяжело так жить. А она, видимо, опять вышла замуж, построила двухэтажный дом в Братовщине, на углу, где поворот на Ярославское шоссе, нарожала детей. Участок знаменитого ботаника нынче пустует, зарос травой, забор рассыпается, дом разрушен. Недавно, в начале июня, был сильный ветер, и одно дерево рухнуло как раз по забору, выставив наружу корни.

 

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

 

Элеонора Арнольдовна Тчайникова

Свободное говорение, потом преображённые шумы подключения проводов и саундчекающего Сергея Гейченко.

 

Вещи

Вещи стремятся к Богу, а значит, к смерти.

В общем-то, это единственное стремленье.

В метро на коленях у матери спит ребёнок.

Не говори теперь, что человек не вещь.

Если что-то бессмертно, оно безбожно.

Значит, оно не вечно и не телесно.

Перед Манежем голубь утонул в фонтане.

Скучно живём. Никому ничего не понятно.

 

 

 

Пушкин был очень хорошим поэтом.

 

Пушкин был очень хорошим поэтом.

Но, к несчастью, его преподают в школе

По устаревшей программе, и поэтому

Он уже почти не играет роли

В формировании круга чтения

Подрастающего поколения.

 

Пётр Сергеевич всегда был чуток к неуместности и весьма страдал, когда вспоминал нелепости, смотрел на растяп или детей. Иногда, поздно вечером, непременно в одиночестве, наблюдая кино по телевизору, он давал волю смущению. Сначала он слегка гримасничал, потом начинал скручиваться и подпрыгивать в кресле, сдавленно рыча. В зарубежных комедиях он переживал за каждую оплошность героев, и здесь уже мог вскочить, почувствовав приближение кульминации. И когда безумная нерезонность искусственной жизни должна была излиться на потенциально бесстрастного зрителя и пробить брешь в его унынии, пальцы Петра Сергеевича корявились, руки разлетались в широком танцевальном движении, цыпочки начинали перебирать по полу, а голова то запрокидывалась в смеховом забытье, то подбородком уходила в грудь. Поминутно рысь оборачивалась галопом, чтобы тут же прерваться, разбившись о границы комнаты. Каждая новая глупость, отправленная с экрана, влияла на окраску и интенсивность позы. Так продолжалось, пока Пётр Сергеевич, наконец, не уставал и не валился обратно в кресло в полном удовлетворении.

Неистовая ностальгическая скромность начала проявляться у него ещё в юности. Прямо во время беседы, особенно почему-то с начальством, могло накрыть неудобное воспоминание, могло сдавить и вызвать лёгкую гримасу совестливости. Плясов и воплей, слава Богу, на людях почти никогда не было. Но бывало, что, засыпая, Пётр Сергеевич вспоминал, как в шесть лет был уличён, скажем, в воровстве красной смородины. Тут же он упирался лбом и штопором ввинчивался в подушку, спасаясь от позора.

И всё-таки это был сильный человек, настолько сильный, что нам даже как-то совестно соваться к нему с нашей наивной иронией. Где вы видели героев? Какие они, эти совершители непривычных благодеяний? Да никакие они; героем можно быть лишь несколько минут в месяц, и то при удачном раскладе. Всё дело в угле зрения. Нельзя не восхищаться подвигом скромности, подвигом скромности, подвигом смирения и кротости, прикрытым неловкой припрыжкой. Требуемый угол пролегает через череп Петра Сергеевича, открывая всю трудность терпения недостатка красоты.

 

 

Станкевич

Бакунина была девушкой дельной, умной, и потому очаровательной. Она любила поднимать перст и говорить назидательным тоном: «Духовные ценности не должны попираться голодом и ленью».

Станкевич был человеком со всех сторон положительным, слыл философом и скромняжкой. Когда к нему подходили будущие писатели с восторгом: «Николай Владимирович, и как вам удаётся так воплощать в жизнь высшие принципы!» – он потуплялся и шептал: «Ах, это всё лишь дуновение долга».

Станкевич, разумеется, был взаимно влюблён в Бакунину, но как человек идейный и идеальный, не мог дать своему чувству достаточного выхода. Однажды он позвал её домой угоститься морковными стержнями. Надо сказать, морковь состоит из двух существенных частей – толстой тугой мякоти и сочной сердцевины. У Станкевича был крепостной коротышка, который день и ночь бегал на базар за морковью и ловко разворачивал её до состояния ярких стержней. Потом он посыпал эти палки оранжевой специей, от остроты которой у всех гостей обычно краснели белки глаз и вздувались вены на шеях. Сам же коротышка питался сплошь капустой и рыбой, влача существование самое недостойное. Станкевич часто говорил ему: « Ленивец, я отнял тебя у самой смерти, дал тебе счастливую возможность получить образование, а ты тратишь драгоценные часы ночи на сон, а не на изучение медицины. Посмотри на эту библиотеку, стеллажи её тают в поднебесии». И он делал властный и богоборческий жест.

Бакунина спала мало, днём предпочитая читать, а ночью предаваться бесплодным мечтаниям. Поэтому получив от Станкевича тайное приглашение, она ходила по комнатам несколько ночей подряд взбудораженная и обыгрывающая каждый вариант развития событий. Вот он пытается взять её силой. Вот они пьют мокко и расстаются неудовлетворённые общением. От он читает ей свои монструозные стихи, полные застенчивых нравоучений.

Они встретились в назначенный час на бульваре и переулками направились к Станкевичеву дому. Особняк был ловко замаскирован под квартиру на третьем этаже: из прихожей был коридор во двор и горбатый мостик на балкон дома. Тропическая атмосфера была здсь навязчива, но необъяснима. Крыша была со стеклянными вставками, имитирующими дыры, под ней располагался кабинет и спальня, куда Станкевич с Бакуниной, понятное дело, не пошли [представьте себе зачёркнутую кровать]. А пошли они вниз по лестнице в гостиную, где их почему-то не ждала прислуга, как не ждала она их и в прихожей, и далее.

Станкевич сам открыл дверь, пропустил вперёд Бакунину и вошёл в гостиную. Посреди комнаты стояла неправдоподобных размеров обезьяна и с тупым напряжением смотрела в окно.

«Что же это у вас, Николай Владимирович, творится?» - спросила побелевшая Бакунина. «Да знаете, всё руки не доходят убрать, сам понимаю, что мешается. Но посудите сами, в двери же не пролезет, стену сносить придётся, а это деньги и хлопоты», - ответил зардевшийся Станкевич.

Потом они пили чай со стержнями, а потом Бакунина больше не приходила в гости к Станкевичу.

 

 

 

Посидел, подумал — проснулся в поту

Пётр Сергеевич посидел, подумал,

Пошёл, с мылом своё лицо умыл,

С грязным расстался, в чистое облачился.

Историю свою от рожденья забыл он,

Детство своё, юность свою забыл он.

Помнит только соседа и друга соседа,

Помнит только малого соседского сына,

Старика, табуретку и собеседника в баре.

Всё недавнее у него как на ладони.

Выходит Пётр Сергеевич из дома.

Идёт искать, зачем живёт на свете,

Идёт узнать, что с ним происходит.

Приходит Пётр Сергеевич на работу.

Охранник удивлённо на него смотрит,

На работе никого: день субботний,

К тому же праздник – страна отдыхает.

Потом он приходит на старое место,

Стоит молча перед своей дверью

И в доме своём своего не видит,

Совершенно самости он лишился,

Вокруг себя он не видит друга,

И жены собственной он не имеет.

Задумал Пётр Сергеевич жениться,

Найти девушку, подарить ей пионы

И уехать отсюда к чёртовой матери,

Где никакой сигнал не достанет,

Где в отдалении не шумит поезд,

Где облака ближе, чем ближайший город,

Где можно жить, ничего не зная.

Ездить в церковь на главные праздники,

Жить трудами своего тела,

Беречь душу своего тела,

Идти к себе комариным шагом.

 

Пётр Сергеевич проснулся в поту, если вообще можно сказать, что он спал. Нельзя также сказать, был ли он, потому что его переживания занимали всё пространство и всё время. Переживаний было три. Первое состояло в мучительном, бесконечном делении на два. Всё, о чём ни думал Пётр Сергеевич, тут же делилось пополам, грозя измельчиться каждой вещью. Второе переживание происходило от ритма, с которым все вещи делились. Петру Сергеевичу снилось, что этот ритм всё разрушает до полного неразличения, и некуда деться от этого ритма. Наконец, третье переживание было ослепительным, ослепляющим белым светом солнца, было самим вездесущим и всепронизывающим солнцем, плоским, тонким и острым, как бритва, грозящим всё наше существо разделить на равные части. И ни в сарайчике под тополем, ни в овраге нельзя было укрыться.

Пётр Сергеевич упал с кровати. От яркости и страха он катался по ковру и бил в него кулаками, вопия: «Какая наука самая конкретная? Господи, какая?» Он встал на четвереньки, начал ползать по комнате, гулко тыкаясь в мебель, ничего не смысля, не помня себя и не зная выхода.

 

 

Ветер — пение.

Кого и о чём?

Нетерпение

Мяча быть мячом.

Люди лелеят день смерти,

Словно любимый цветок.

В струны великих, поверьте,

Ныне играет Восток.

Я умер, я умер.

И хлынула кровь

На латы широким потоком.

Очнулся я иначе, вновь,

Окинув вас воина оком.

Мне 21

2009-й год. Мне 21,

Я чувствую себя длиннее всех мужчин.

И даже понимая. Что это не так.

Я иду и покупаю самый длинный гамак.

Я лежу в гамаке. Наслаждаясь своей длиной.

Растянув его между одной и другой горой.

 

Деревья и люди снуют вокруг меня.

Я замедляюсь день ото дня.

Измерение времени переходит в измерение длины,

Мои ноги мне давно уже не видны.

Мои ноги мне давно уже не верны,

Они покинули пределы нашей нежной страны.

 

Ту-ту-туу-ту-ту…

 

Сентябрь

Свободное говорение с музыкой нетвёрдой.

Следующая >