Однажды Прокофьев поехал на суперпоезде
С семьёй на юг отдыхать на море.
Был доволен бытом, но при проезде
Через Поволжье видел, как по жаре,
Как по перрону ползают голодные люди.
В то время как раз проходила коллективизация,
Советский Союз заполнили голодранцы.
Ничто не булькнуло у Прокофьева в груди,
Когда дали еды им. Он записан в дневник:
«Выдали старику один говяжий язык,
Пяти детям по одной булке и одному банану.
Хорошо, что достаточны запасы вагона-ресторана».

Ресторан был роскошный. На крыше была веранда.
Прокофьев с женой выходили красивые,
Светски покушать, и пахло ладаном
От честных, чистых, полезных, сильных
Композиторских взоров. Прокофьев был убеждён,
Что зло – это фикция и дурной сон
Что зло метафизически невозможно,
Что к себе нужно быть как можно строже,
А всех остальных оставить в покое.
Прокофьев всю жизнь боялся что-нибудь забыть.
На первом курсе или даже ещё в школе
Он озаботился консервированием своей судьбы
Посредством дневника. Ранние записки
Были довольно поверхностны и повествовали, в основном,
Об отношениях с пианистками и вокалистками, не очень близких,
Но довольно тонких. Перед сном
Он любил перечитывать их и умиляться,
Как будто ремонтируя память,
Как будто ему опять восемнадцать,
Ну и всё в таком духе. Это было не самокопание
И не самолюбование, а желание жить,
Держа прожитое в памяти, как настоящее.
И чем старше становился Прокофьев, тем чаще
Возвращался к юности, чтобы её, не дай Бог, не забыть.

Однажды Прокофьев поехал во Францию
Играть второй концерт для фортепиано с оркестром.
Во Франции, как известно, живут иностранцы,
Для творчества это очень благоприятное место.
Так вот, Прокофьев забыл дома ноты.
Хотя это ладно. Ему восстановить партию – это пара часов работы.
Но ещё он оставил там дневники.
Созвучие подсказывает, что вдали от них он помирал с тоски.
Вдруг энтропическая волна накрыла страну.
Враги народа затеяли гражданскую войну.
Прошёл слух, что дневники потеряли.
Прокофьев как раз сидел за роялем
И сочинял концерт заново. Когда ему сказали, он чуть не упал,
Он обхватил свою гладкую голову руками и застонал.
Но потом выяснилось, что дневники в сохранности.
Когда ему их вернули, Прокофьев плакал от радости.

Прокофьев терпеть ненавидел Стравинского,
Ибо тот, по его мнению, остановился.
Стравинский, конечно, был очень изысканный,
Но на то это и Стравинский,
Чтобы не нравиться Прокофьеву,
Примерно так же, как крепкий кофе
Не нравился Моцарту. Художественное жонглирование,
Точные имитации барочно-классицистической мертвечины,
А также отказ от Родины в пользу мира
Казались Прокофьеву недостойными художника и мужчины.

Тогда он флиртовал с несколькими девушками сразу,
Теперь сочинял сразу несколько вещей.
И в музыке так же боялся возрастной контузии разума,
Вызывающей забвение былого и тавтологию идей.
Он не отпускал старые сочинения,
Но постоянно их переделывал.
Это можно списать на вечное движение,
Нормальному человеку это бы давно надоело.
Но Прокофьев заполнял собой всё своё нынешнее и прошлое.
Всё, что он помнил, он помнил каждый день.
И зло, метафизически невозможное,
Происходящее всегда и везде,
Он презирал, но описывал, как записывают видения,
И вносил в свои жизнеподобные произведения
Плоды размышлений о наблюдениях.
Начиная с третьей симфонии
Обычный гром и сутолока тем
В конце побеждается небесной мелодией. В её красоте
Есть что-то прохладное, безвыходно торжественное,
Но с учётом предыдущей какофонии, естественное.
Как будто правда перепрыгивает через зло.
Но мне слушать такое, честно говоря, тяжело.
Я люблю, когда страсть разрешается страстью,
Заключается в меру, не приводя к агонии,
Или же устраняется, как листья
Устраняются заморозками. Огонь
Должен гореть ровно, чтоб быть полезным.
Кто не знает, в искусстве главное польза,
Некоторые считают, что в искусстве главное поза,
Но нет, всё-таки польза. И, конечно, честность.
Искусство должно быть честным, как Бах,
Особенно если его суть в словах.

Прокофьев дрожал о личном бессмертии,
А у нас страдания иного рода.
Мы боимся грехов. И грехи эти
Происходят от самости и свободы.
Прокофьев любил холодное добро.
Он думал, что вечная память и равнодушие
Всеобщи и универсальны, как ГОЭЛРО,
Что ничего на свете не может быть лучше,
Чем вечно, равномерно, обособленно развиваться.
Но я вот слышал, что когда всё перестанет,
Чтобы войти в жизнь, от себя нужно будет отказаться.
И это есть главное испытание.