Проживая в городе, населённом человекобрёвнами,
Я обижался на жизнь, и обиды мои были кровными.
Люди сновали по улицам, как эритроциты по венам.
И я был одним из них , обывателем обыкновенным.
Меня брала оторопь при появлении бобиков фагоцитов.
Мы всегда чего-то боялись, и вели себя нарочито
Нахально. Со звуком несмазанной двери проходили годы.
Дороги обращались в овраги.
Замирали заводы.
И даже уличные драки
Упразднялись как институт.

На экране шевелил пальцами Петросян,
А за окном происходило нашествие марсиан.
Но треножники тонули в Великой Грязи
У остановки автобуса «42-й магазин».

Я жил в частном секторе на улице Горняков,
Неоднократно упомянутой в газете
«Труд». Слева и справа сидели соседи,
Практикующие оккультизм, хамство и торговлю самого ном.
Улица Горняков была перед домом, огород – сразу за домом.

По ночам, года пресловутая капля,
Вопреки поговорке, не точила камни,
Но интенсивно формировала их в почках,
Я лежал, раздавленный чернозёмом ночи.

Я натягивал одеяло на нос, обнажая пятки.
Я считал на теле воображаемой жены родимые пятна.
Кошмары будили меня за ночь не однажды.
И я отправлялся на кухню, мучимый жаждой.

Общая иррациональность жизни выработала во мне иммунитет.
Потому я не удивился, увидев свет –
Мощный, стерильный, неизвестной природы,
Но скорее искусственный, бьющий в кухонное окно с огорода.

Я посмотрел на часы – было начало второго.
Я посмотрел за окно, и в этом свете увидел корову.
Потом подумал, что это зверь из отряда собачьих.
Или же слон. Но дела обстояли иначе.

Это была исполинская птица, сделанная как бы из резины.
Левой лапой она смяла корзину с луком, принадлежащую тёте Зине.
Правым крылом своротила сарай.
Хвостом передвинула дядин гараж на край

Двора. Размах крыльев составлял 20 метров.
Вдоль саблевидного клюва ноябрьским ветром
Гонимые скакали разряды атмосферного тока.
Такая вот птица прилетела в наш городок.

С оглушительным скрипом переступала с лапы на лапу.
Глаза сияли, как тысячеваттные лампы.
Она поедала вышеупомянутый лук,
Издавая крик низкий, как инфразвук.

От этого крика в земле образовалась полость,
Куда угодил перевозящий уголь поезд.
Но я удивился, сплющив зубами нос чайника,
Не раньше, чем птица сказала мне: «Здравствуй, начальник.

В этом городе каждый комок человеческой массы
Получает кусок серого мяса
Жизни, годного лишь для котлет,
Ведь жевать это мясо – семьдесят лет.

Скоро ты выносить это не сможешь,
И захочешь слиться с местной молодёжью:
Купишь модные кеды, побреешь себе всё, что можно,
Нанесёшь изображения на кожу,
Сделаешь депиляцию мозга и станешь совсем красивым.
Но я предлагаю альтернативу.

Просто полетели со мной, не спрашивай, куда.
Всё равно не поймёшь. Не пытайся гадать.
Любое предположение будет выглядеть тупо.
Ты можешь подумать, что мы летим вверх по уровням ступы,

Или в космос, к поясу чёрных дыр,
Чтобы найти вход в любимый тобой антимир,
Которым ты уже всех достал. Всё это будет ложно.
В Москве, у станции метро «Молодёжной»
Есть постоянно растущий памятник жертвам умственного труда.
Не умничай, чтоб твоя статуя не попала туда.»

А я прочитал в апокрифических книгах:
«Не всегда думай, иногда сразу прыгай».
Я бросил в сумку смену белья и гантели,
Прыгнул птице на спину, и мы полетели.

Так начался полёт, продолжающийся уже много лет.
И это только начало его начала, про середину и конец речи нет.
Но я не скучаю, чего там. Я знай себе грызу
Железные просфоры и смотрю, что происходит внизу.