Алине

И прервётся однажды творенья нить –
просто ангел промолвит «йок!»:
будет правда одна Тегеран бомбить,
и другая – взрывать Нью-Йорк;

остановятся службы по всей земле,
и уйдут, отложив дела,
в темноту – пожилой приходской кюре
и забывший Коран мулла.

Мир узнает неслыханный прежде гнёт,
обращая в огонь и прах
всё, что бережно так, словно бортник – мёд,
собирали Шекспир и Бах;

и пошлёт поднебесью последний стон
новый день в затяжном бреду,
и опять позолоту сорвут с икон,
а Версаль – обратят в редут.

Речь умолкнет, на помощь призвав картечь,
и вино потеряет вкус;
но пускай эти игры не стоят свеч,
я грядущего не боюсь,

потому что пока есть моё плечо,
льнёт твоя голова к нему,
и поэтому, милая, брать в расчёт
ужас будущий ни к чему!

Пахнет ветром и хлебом вечерний час,
и сквозит под дождём сирень,
и конечно, любимая, есть у нас
чай и Пушкин на чёрный день,

смотрят с полок «Онегин» и «Дон Кихот»,
да горит на окне герань…
Так бесстрашно встречаем за годом год,
пусть столетье досталось – дрянь.