Культурные координаты

Пйотер Иванов в период эдак с 2006 по 2010 был широко известен в узких кругах в силу неистовой студийной и выступательной деятельности со стихами и музыками, особенно – музыками. В данное время беззвучно молчит с лицом профессионального социолога.

Что до истоков творчества Пйотера, то в глаза первым делом бросается, вопя и матерясь, Егор Летов. Отсюда чрезвычайное сходство пйотерских верлибров с летовскими, за исключением некоторых исключений, а также, собственно говоря, совершенно другого содержания. Но кто обращает внимание на такие мелочи, как суть, если характерный певучий вольный стих метит прямо в гущу самостильного экзистенциализма? В целом, Пйотер пишет о том, что в тот момент составляет суть его жизни, в связи с чем и интересен. Кстати, по этому параметру Пйотер однозначно тяготеет к Мастерам и обществу «Фортуна» в частности, что и объясняет его нахождение в нашей библиотеке. Известно публике порядка пары сотен произведений Пйотера Иванова, однако мы ограничимся подборкой из 31 стихотворения.

И конечно, стоит сразу отметить значительную абстрактность текстов автора, что создает некоторые сложности пусть не для восприятия, но для исследования.

Смыслы

Интернет и компьютеры. Пйотер принадлежит к тому поколению, для которого виртуальный мир – дом родной, и воспринимается этот мир как полноправная часть жизни. Например, в стихотворении «Google» сетевое пространство понимается как наглядное представление неохватного мира, как способ объять необъятное.

Тема Интернета развивается в стихотворении «Израиль открывает второй фронт», где приобретает экзистенциальный оттенок:

Всё бы хи-хи да ха-ха

Сердобольно подсматривая

Со страниц интернета

Как два сакральных народа

Не поделили единую родину…

Собственно компьютерная тема звучит иначе, более в духе киберпанка («Свидетельство о рождении»):

Собеседник похож на программу

Этакую систему триггеров

Разложенных умелым программистом

В двоичном коде повести

Моей запутанной истории любви

Никак мне не удастся

Дорассказать ему её…

Таким образом, виртуальный мир становится частью жизни и уподобляется ей, в то же время и сама жизнь уходит в область виртуального, механизируется.

Выход за флажки. Какой же экзистенциализм без прыжков выше головы с тройным тулупом, девятикратной шапкой, шестерным акселем, двойным аксельбантом, тяжелым Кантом, обратновогнутой бочкой, третьей (резервной) почкой и т.п.?! Всё это непередаваемое то и дело передает Пйотер на разный лад, чему сам рад, и нам того же. Вот, например, «Бумажный дракон». Показывается изумительное соседство в одной сверкающей точке пяти несовместимых состояний духа: «до времени в пыльном подвале лежать бесполезным пластом»; «под огненным небом заката с горящей землёй под ногами и пламенным ветром в груди»; «над рекою, над морем – и в небеса!»; «……………..» (и это существенно!); «в одиночестве чайник вина на праздник Девятого дня». Всё это связано повторяющимся вопросом: «Легко ль быть бумажным драконом?» Да что уж там, легко ль вообще быть?

Тему вольных полетов продолжает великое множество стихов, в частности, «Целлофановый голубь». Это вам не бумажный дракон, но посмотрите, что творит!

А целлофановый голубь летает

И законам за ним не угнаться

Под солнышком яркого мая

Он свободен свободен свободен!

И это все – на фоне унылого и жесткого существования, на фоне полного спектра людских вариантов, упирающегося в грязную стену. Но голубь – целлофановый, и он упал, как мусор, в лужу, смытый дождем, и растворился в печали природы. Живое – не летает, а летает только всякий целлофан, то есть подобие радости в отсутствие самой радости. Вот он, горький итог:

Свобода облома превыше

Свободы полета по небу

Я знаю чем громче тем тише

Слышат только последние крики.

Гностическая тема легко и непринужденно вытекает из того факта, что выход за флажки чертовски обидным образом сменяется возвращением к родным косякам. Вот он, этот переход:

Сколько раз ты доходя до апогея…

…Видал и то как целый мир вокруг

Сворачивался в скорбную открытку

В печатный лист, в площщайший мир

В мир чуждый

Для объёмного тебя.

Как говорится, плыли – и приплыли, а дальше – что? Всё – полюс! Беспросветна, хотя и не вполне безнадежна, жизнь с солнцем в горле среди всей этой «Превосходной реальности». Это вообще не так далеко от стихов раннего Летова, даже образный ряд похож: бытовые массы, толпа едина в миллионах лиц…

Ощущение неотвязности будничного, хренового миропорядка нагнетается в стихотворении «Разбитые окна», указывающего на «тугие механизмы усталой вселенной». Ржавчина и тошный скрип, этими механизмами распространяемый, описывается в стихотворении «Чаша эволюции осушена до дна». Всё не только чужое, но и мелкое, обычное, скудное, тесное: «Вместо небес – табуретка, вместо ада – грязная лужа». Эволюция кончилась, больше некуда, больше незачем. Это значит, что всё живое погибло, осталась только механика, но и это – экзистенция, поэтому надо любить то, что есть… А иначе ничего не будет вообще. Однако… Всегда присутствует «однако»!

Острейший конфликт с миропорядком в гностических тонах видим в стихотворении «Цивилизация крыс». Здесь пустая жизнь предстает в виде полчищ крыс, чудовищной звериной копоти, замаравшей кровь, залепившей сердце и мозг. Крысы сжирают изнутри, кровь предает человека. Пйотер заклинает да шаманит в том смысле, чтобы очистить свою кровь, разорвать ложь, выжечь зверюгу. Что интересно, физиологический масштаб переключается на масштаб страны, далее – на масштаб планетарный, да так и скачет. Поэт справедливо находит спасение в Солнце и «секунде восстания».

Метафизическая революция. Это как раз такое действие, которое ликвидирует крыс, по крайней мере, в отдельно взятом бытии. Например, «Вся власть поэтам!»:

Вся власть поэтам!

Небесным солдатам

Победителям этой войны

За безликую радость земли

За усталое счастье земли

За великий праздник любви

За гимн про тебя и меня!

Поэзия – это величайшая сила, это вооруженная, сконцентрированная жизнь. Собственно, это вытекает из самой сущности экзистенциальной поэзии, однако в случае с Пйотером дело обогащается именно шаманским подходом. Тому примером «Заговор дождя» и в более мощной, мифологической ипостаси – «Иллюзорность».

Но трудно не уловить сходства метафизической революционной свободы с той свободой, которую дает простой выход за грань. Закономерно, что эйфория периодически сменяется унынием, хотя и несколько иного рода, чем раньше. Таков, например, «Метроном времен». Вообще, этот текст сплошь крылатый, но суть такова:

Родина моя превратилась в погост

И ее достойным сыном каждый вскоре стал

В школе научили верить в пустоту

Пулей захлебнулся метроном времен.

Что ж? Здесь мы видим (что поделать) позднелетовскую скорбную отрешенность от нелепого мира вкупе с определенной терпимостью к нему. «Все на свете братья Каины и Авели». Но условный наблюдатель, бишь лирический герой… он другой.

Остановимся на последней теме – образе лирического героя. Поэт однозначно идентифицирует себя как ребенка, который всё никак не может вернуться, несмотря на все трипы в детство. Так, например, в стихотворении «Ровинь» поэт демонстрирует обостренное детское восприятие мира, со всеми радостными деталями и яркими подробностями, со всей безграничностью и текучей свободой духа:

И прямо из-под ног взлетают

свечи завидных форм

и коты завидной расцветки

И всё это вертится, вертится, вертится...

И фотографы бессильно опускают объективы

Да и я пожалуй разбросаю во все стороны слова

Просто знай

Однажды

Мы это почувствуем

Увидим

Услышим

Унюхаем

И попробуем на язык ржавые змеи

свернувшихся клубком

швартовочных цепей...

А вот, например, «Возвращение в Сигил» содержит мотив безвозвратности. Это мне напоминает гармоничный мир, рождающий лавину самых разных вещей, «и всё за так, что ни пожелаешь». Но лирическому герою в этот мир детства уже не вернуться, путь в Мумми-Дален завален пургою, как говорится.

А вот редкий случай, когда поэт рисует автопортрет («Лихо подбоченясь»). Образ былинный, насыщенный мифологией, в том числе личной. Здесь вечный самодельный мир, персональная вселенная по принципу «сделай сам»:

Инструмент не ржавеет

И краски не блекнут

Лучатся глаза хозяина

Отца древесной клубники

Создателя туч рябиновых

Изобретателя мира

Вездешнего.

Вот именно это и есть итог всему: не просто найти себе место в мире, но и самостоятельно его обустроить. Это не эскапизм, это не воображаемый мирок, это реальная часть реального мира, но созданная в нем лично тобой. Это и есть такое место, как СВОБОДА.

Отношения смыслов

Удивительной особенностью творчества Пйотера Иванова является то обстоятельство, что центром его поэзии является не какой-то из описанных выше мотивов, а само бытие, живой момент сознания. Это, вообще, говорит о значительной глубине мысли. Рассмотрим же различные области поэтического внимания сквозь экзистенциальную призму.

Интернет и компьютеры – это одна из сред обитания, это модель бытия, которая имеет свои издержки, но позволяет объять необъятное. Это примета времени, которая острым контрастом своим со всякой мировой архаикой лишь пуще прежнего заставляет ощутить свою самость на общем фоне.

Выход за флажки и свобода – это такие вещи, которые в зависимости от жизненного тонуса и самочувствия воспринимаются либо как естественное, либо как измененное состояние сознания. В первом случае они порождают счастье, во втором – боевитую решительность чего-то достичь. Например, того же счастья.

Гностический бунт против дурного мироздания – это естественная реакция на сопротивление собственного тела и прочей материи усилиям свободного сознания. Этот бунт позволяет не захлебнуться и действует по принципу «схватило-отпустило».

Метафизическая революция – это осмысленный и светлый вариант упомянутого бунта. Это то, что приходит с поэзией, или то, с чем приходит поэзия. Всё художественное действо призвано быть праздником, причем даже не столько для окружающих, сколько для себя. Такой подход позволяет гореть, да не сгорать.

Наконец, сама самость – это вечное ощущение ненужности себя как личности и вообще кого-либо как личности. Это тоска по утраченному детству. Это осознание собственной фантазийной силы, про которую поэт, с другой стороны, метко говорит так: «моей запредельности вольная вошь». Короче говоря, образ лирического героя – это фотография в зеркало через хитрые психоделические фильтры.

Культурный поток

Стихия поэзии Пйотера Иванова – шаманские напевы у костра, на кухне, под звездами, у компьютера… Напевы то тихие и задумчивые, то бурные, с плясками и бубном, с перевоплощениями и полетами в другие миры. Иногда эти напевы превращаются в детские песенки, иногда – в шум дождя и ветра, а то и просто в ночной гул за окном. Одним словом, поэзия пропитана голосом автора и с трудом мыслится в отрыве от него. Звук этого голоса – вот то бытие, которым живы стихи. Голос является носителем смыслов, которые можно представить как его интонации. Собственно, главным достоинством верлибра как раз и является возможность рисовать голосом, а не строфами, рифмами и буквами.

Культурное влияние

Пйотер Иванов как человек, широко и даже несколько болезненно образованный, находился под таким количеством влияний, что наш ограниченный кругозор не позволяет идентифицировать большинство из них. Наиболее очевидны три.

Первое влияние – Егор Летов. Здесь и сам верлибровый голос, и схожие настроения, и тематика, и поэтика… Влияние, прямо скажем, сильное, если не решающее.

Второе влияние – мировой фонд экзистенциальной философии и литературы. Сошлемся на стихотворение «Сартрушка обожрал» и не будем специально вдаваться в эту сложную для нас тему.

Третье влияние – сказки Туве Янсон. Это, видимо, сильное впечатление детства, потому что Пйотер мало того, что периодически упоминает эти сказки в своих произведениях, так ещё и склонен в некоторой мере отождествлять себя со Снусмумриком.

Как видим, довольно гремучая смесь влияний, не говоря уж о сонме их, оставшемся за кадром.

Цитаты

Как ни странно, прямые цитаты весьма редки. Причина этому проста: автор так свободно владеет словом, что в цитировании не нуждается, тем более что этого и не требует его самопоглощенная самость. В крайнем случае, Пйотер берет такие цитаты, что средний читатель не может их идентифицировать, поэтому будем считать, что их нет.

Культурная миссия

Итак, перед нами Пйотер Иванов – шаман, заклинатель, создатель рябиновых туч, борец за свободу в отдельно взятой секунде, одинокий наблюдатель из своего отдельного ничто. Жизнь рисуется поэтом как некая совокупность, как взгляд изнутри наружу, а не набор каких-то явлений и вещей. Жизнь ощутимо течет, ощутимо отдается в крови, ощутимо отличается в разных своих частях. Поэзия – это свет в глазах, свет в том взгляде, который и формирует жизнь. Но этот свет окружен со всех сторон жадными крысами чугунного всего-остального бытия. Можно быть психонавтом и летать под алмазным сводом разноцветных небес, можно быть поэтом и воевать за свою единичную точку, но летать никто не умеет, надо любить то, что есть. Пйотер не смог найти себе по-настоящему устойчивое место, потому что какая-нибудь гадость обязательно проскочит с той или иной стороны, несмотря ни на какую оборону. Этим объясняется перманентный духовный кризис поэта, но мы верим, что ему хватит сил и он не только воспрянет, но и превзойдет всё им ранее созданное, когда отыщет некую безотказную, универсальную опору в жизни, которая избавит его от разъедающей тревоги и дискомфорта.

© Никита Андреев, 2011

< Предыдущая		Следующая >